— Гнида! — как плевок, бросил в него оскорбление Глотов.
Вздрогнул, напрягся весь Жижичкин, сжал зубы.
Отмолчался. И вдруг сказал:
— Пойдем, Витя, пройдемся. Сейчас как раз последний сеанс в клубе кончился... Какая-нибудь парочка от табуна отбилась...
— Пойдем... Мститель суровый.
Несколько вечеров подряд они проверяли дамские сумки, снимали пиджаки, обшаривали карманы. Помогал пистолет.
Когда Глотов собрал достаточно денег, чтобы выехать из Москвы и устроиться на новом месте, он театрально поцеловал «вальтер» и передал его Жижичкину.
— Верни малому.
— Сто́ит ли?
— Сто́ит. Понадобится, снова даст, куда он денется.
Спустя два дня после того, как он вернул Юрию пистолет, Жижичкина арестовали. Глотова задержали у тетки в Рязанской области. На него указал Жижичкин.
«Ничего не утаивая, — мысленно повторил Юрий Григорьев слова следователя. — Только начни, а где остановишься?»
Но он не успел.
— Дружки твои, Глотов и Жижичкин!
— Не дружки, неправда, — пробормотал Юрий.
— Все вы на одной лесенке, — будто не слыша его, продолжал следователь. — Только Глотов — на самой верхней, Жижичкин чуть пониже, ну, а ты? Ты — на первую вступил. Такие дела, брат.
«Нет, не вступил, — мысленно возражал он следователю и себе. — Не вступил я». Но вслух боялся. «Только начни, а где остановишься?» И вдруг Юрий почувствовал, как что-то изменилось в тоне следователя. Он вроде бы заговорил мягче, а слова зазвучали жестче. Следователь словно оттолкнул его от себя, хотя и не приближал, стал более чужим, хотя и был неблизким человеком.
— И вот что я вам скажу, Григорьев, совершенно серьезно. Очень хотелось бы, чтобы вы поняли это...
«Почему он со мной вдруг на «вы» перешел? — подумал Григорьев, и до него дошла причина возникшей отчужденности. И стало ему совсем не по себе, неуютно, жестко. Хотя о каком уюте можно было говорить в такой ситуации в кабинете следователя на Петровке, 38. — Зачем он так?»
— Вы, Григорьев, этот фашистский «вальтер» своими руками передали бандитам, как эстафету. От гитлеровца, который им раньше, до вас, владел. Да, да! Узнал бы фашист, порадовался — не пропал «вальтер». В деле!
Плохо было Григорьеву от этих слов, но следователь не щадил.
— А кто передал? Сын фронтовика. Да, может, из него фашист в вашего отца стрелял!
— В отца? Почему в отца?! — встрепенулся Юрий. — Почему вы так думаете?
— А что я думаю? — переспросил следователь.
— Да нет, ничего... Я так.
«Нет, брат, не так, — мысленно сказал следователь, — не знаю, дошли мои слова до тебя или нет, но доказательства дойдут».
— Друг ваш, Жижичкин, разговорчивей оказался. Мы ведь пришли с обыском после его показаний.
— Значит, он сказал на меня?
— Он.
— Что же он сказал?
— Так и сказал, что пистолет дали вы.
— Ничего я им не давал... А Глотов?
— И Глотов то же показал.
— Они сами взяли, потребовали.
— Какая разница.
«Действительно, какая разница», — согласился Юрий.
— Зачем же они показали? — спросил он.
— Затем, что они не глупее вас, Григорьев. Не скажи, тогда бы с них требовали пистолет.
— Я не участвовал в их делах.
— Вы снабдили их оружием, этого достаточно для обвинения.
— Но я же не знал, для чего оно им нужно. Я же не знал. У меня попросил Жижичкин, и я дал... Если бы не Глотов, я бы не дал ему пистолет.
— Но вы дали не обычную вещь, а, повторяю, огнестрельное оружие... Что сказал Жижичкин, когда брал его, для какой цели?
— Он не говорил, взял и все.
— Но вы же знали, что из себя представляет Глотов?
— Кто его не знает!
— Так для чего же мог понадобиться пистолет известному вам Глотову? — спросил следователь, выговаривая отдельно каждое слово.
Юрий покраснел, не ответил. Он всякий раз краснел, когда знал правду, но боялся сказать ее. Но точной преступной цели он действительно не знал.
Никто из обвиняемых не наговорил лишнего на Григорьева. И Жижичкин и Глотов оба отрицали его причастность к грабежам и разбою. «Мы только взяли у него оружие», — пояснили обвиняемые. Другие материалы дела не опровергали этих показаний. Когда же после одного успешного налета Жижичкин пригласил Григорьева «погулять» с ними, выпить, тот наотрез отказался от этой чести. И после ребята не настаивали. И о преступлениях не рассказывали.
— Итак, откуда у вас пистолет? Где вы его взяли? — задал следователь вопрос, вокруг ответа на который кружились все мысли Юрия Григорьева, как ночная мошкара возле горящей лампочки. Ударялись, обжигались и падали.
Глаза парня наливались тоской. Потерянно смотрели в лицо взрослого, сильного человека, который наступал на него твердо и неуклонно. Но этому казавшемуся неумолимым, безжалостным человеку также нелегок, даже мучителен был этот допрос. Потому что знал, к какому тяжкому ответу ведет парня. А тот еще пытался обороняться, а если точнее, закрывать собой, оборонять другого.
— Мой пистолет, — тихо, совсем неуверенно сказал Юрий и с вызовом добавил: — Сажайте меня, делайте, что хотите — пистолет мой! Так и пишите... Нашел я его.