— Не могу, ребята, не снимается.
— Приросло, — заметил Жижичкин и спросил старика ласковым, с издевкой, тоном: — Батя, может, у тебя ножичек есть?
— Ты что?! — закричал Глотов.
— А ничего. Ему безымянный зачем? Деньги остальными мусолить будет.
Может, с отчаянья у старика силы прибавилось, может, от страха палец отсырел, но с величайшим трудом утильщик вывинтил палец из прижившегося к нему за десятки лет кольца и подал грабителю. Старался не лязгать при этом зубами, добрая половина которых желтела золотом. А Жижичкин издевательски шутил:
— Ничего, папаша, теперь вы сдаете металл. Непривычно?.. Зубки оставим в залог. Мы не дантисты.
Грабители ушли. Утильщик долго еще стоял в глубоком раздумье: кричать ему, звать на помощь или пока воздержаться?
Между прочим, он так и не заявил в милицию. О нем уже сами обвиняемые рассказали. Это обстоятельство заинтересовало следователя, своими соображениями на этот счет он поделился с работниками ОБХСС, и тонкая ниточка сомнений и предположений в конце концов привела к другому клубку. Но разматывали его уже отдельно. Узнай Глотов и Жижичкин, сколько золота, бриллиантов, денег и других ценных вещей было изъято законным путем при обысках на квартире и двух дачах у потерпевшего, они бы сильно затосковали.
Обильно смочив водой глаза и искусственно накачав себя глубоким горем, Жижичкин встал у дверей загса и стал предлагать всем входившим и выходившим обручальное кольцо. Он говорил, что оно осталось ему от внезапно скончавшейся невесты. Нашелся сердобольный человек и купил кольцо, правда, заплатил за него вдвое ниже его стоимости.
Вечером, пропивая вырученные от продажи кольца деньги, Глотов спросил Жижичкина:
— Ты что же, змей, делаешь? Ты зачем, когда на деле был, грозил старичку палец отрезать?
— А что?
— С тобой нельзя дело иметь, Славка! Ты же садист!
— Я-то? А ты что думал? — гордо ответил Жижичкин.
— Я думаю, что ты — вошь! — сказал Глотов и сплюнул на пол в сторону Жижичкина. — Ты со мной на дело пошел за бабками, а не фокусы крутить, артист несчастный. Зачем людей дразнить. Попадемся, они же нас съедят.
— А попадемся, Витя, какая разница, кто нас съест? — возразил Жижичкин.
— Для тебя нет, а для меня есть. И вообще я этого не люблю: людей травить. Тебя, наверное, самого-то никогда не травили.
— Меня?.. Да я, Витя, всю жизнь травленым хожу... Я почему к тебе прилепился, почему, думаешь?.. Эх! Да что тебе объяснять!
Жижичкин налил себе в стакан немного водки. Выпил. Запил пивом.
— Начал, говори, почему же ты ко мне прилепился. — Глотов тоже подлил себе водки, но не пил, медлил. — Из-за бабок скорей всего?
— Нет, Витек, деньги, конечно, нужны, но не из-за них, нет. Какие это деньги?
Никому еще не исповедовался Жижичкин, и Глотову не решался. Чего перед ним бисер метать, только посмеется.
— Не могу я, Витя, тебе этого сказать, не решаюсь.
— Значит, в темную со мной пошел? — повысил голос Глотов. — Тогда вали от меня, вали с концами!
— Ладно! Скажу! Только смотри, зубы не скаль.
Жижичкин налил себе еще водки, выпил и продолжил:
— Не могу я их не травить, не могу! Сидит во мне это! Знаешь, когда еще в школе учился, во втором классе, мальчишкой был, меня парень один из девятого, сам не знаю за что, мучил, гад, ходу не давал. Ну, а я... Кому пожалуешься? Мать вкалывала круглые сутки, отец на фронте был. Он так и не вернулся...
— Убили?
— Лучше бы. Нет, он к другой укатил, другую завел, медсестру. Лечила она его. Мы его больше не видели.
— Может, хорошо лечила, заслужила? — сказал Глотов.
— Не знаю. Мы-то его ждали, мать даже молиться ходила в церковь за здравие его.
— Дошла молитва, а бог, вишь, как рассудил, — сказал, смеясь, Глотов.
— Тебе смешно.
— Ну, ладно. Трави дальше.
— Дальше я стал вымещать свое на меньших. Мне врежут, а я ищу кому передать. Когда не утешало, тогда уж я поиздеваюсь, помучаю... Сорву с другого, и отпустит.
— Откровение, — процедил Глотов.
— Ты же хотел, — Жижичкин помолчал. И словно зажегся: — Помню, пацана одного поставил к стене на перемене, говорю ему, чтобы на колени встал, а он не встает. Тогда я ему все пуговицы на пиджаке оборвал, всю одежду подошвой ботинка измазал.
— А он? — с интересом спросил Глотов.
— Он? Ничего он, — уклонился от ответа Жижичкин.
— Врешь, Славик. Что он? — настаивал Глотов.
— Ничего. Набил я ему морду, в кровь избил...
— Нет. До этого что было? — допытывался Глотов, а Жижичкин отводил глаза, не хотел отвечать. — Хочешь, сам скажу? В морду он тебе плюнул! Точно?!
— Ну и плюнул, — сознался Жижичкин. — Что из этого?
— Хороший пацан, видно, был. Дельный. Мне бы его вместо тебя.
— Не пошел бы он к тебе, Витя! — с вызовом сказал Жижичкин. — Это я пошел. Потому что я при тебе — герой. Человеком себя чувствую. При таких, как ты, я человек!
— Что же это выходит, падло, я хуже тебя? А? — привстал Глотов.
— Что ты, что ты, Витя! Не понял ты меня, — испугался, заюлил Славка. — При такой силе и я вроде ничего. Я это хотел сказать. Вот я при тебе и изгаляюсь над ними. Смелый я при тебе... Спасибо тебе, Витя. Спасибо, друг, спасибо, кореш!