— Записать все можно, Григорьев. Бумага стерпит, — сказал следователь. — Но я не писарь и не садовод. Пишите, сажайте. И запишем, и, будут основания, посадим. Не торопитесь... Я — следователь. Моя обязанность — разобраться в вашем деле, установить истину, а потом уже решать.
— Мой пистолет, — пытался еще упрямиться Юрий.
— Нет! И не торопись признаваться в том, в чем не виноват, — снова перешел на «ты» следователь. Трудно ему было говорить с этим парнем официальным языком. — И даже если виноват, то знай, что тюрьма — не лучшее место для исправления, особенно для таких, как ты, молодых людей. Не лучшее, Юра.
— Для кого же она?
— Для отпетых. Хотя, честно говоря, не люблю я этого слова. Ведь отпетый это вроде уже похороненный. А разве можно считать похороненным человека, когда он еще живой, когда у него есть еще надежда... Знаешь, один замечательный человек очень верно сказал: «Убить в человеке надежду — значит убить его душу». Так что, Григорьев, тюрьма — для злодеев, но и для них — вынужденная мера.
Следователь выдержал паузу и сказал:
— Не твой это «вальтер». И я не ошибусь, если скажу, что нам обоим известен его настоящий хозяин.
Юрий молчал. Он сидел с поникшими плечами, опущенной головой. Показывал лишь вихрастый затылок. И напряженно ждал, что вот-вот ударят его словом, которое сам он не мог выговорить, никак не мог.
— Отец?!
Юрий поднял плечи. Голову.
Трудно было смотреть в глаза следователю.
Не вызов в них был и не признание. Не ложь и не страх. И даже тоска уплыла, словно слезами вытекла.
Одна лишь просьба.
И у следователя был сын, дороже и любимей которого не было у него никого на свете. Маленький, светлоголовый, зеленоглазый мальчишка. Каждое утро он сам отвозил его в детский сад, а вечером забирал. Боясь опоздать на работу, он шел быстро, а малыш хотя и старался, но не поспевал. И тогда они придумали игру. Они играли в войну, были солдатами, которые должны были вовремя поспеть к намеченному рубежу для атаки, а потому шли форсированным маршем. Вот они попеременно и меняли шаг, то шли, то бежали. И еще стреляли по дороге в засевших за углами и деревьями вражеских лазутчиков. И так до самого детского сада. Зато вечером шли не торопясь, рассуждая на разные темы. Но его чувство к собственному ребенку было совершенно лишено примеси того эгоизма, какой присущ некоторым родителям: свое дитя — свет в окне, взлелеянное растение, а остальные — так, трава в поле.
И уже не видел он перед собой молодого человека, которого официально именовал подозреваемым и которого надо было уличать во лжи, вести́ к признанию. А видел такого же сына. Очень несхожи были они, его мальчишка и этот паренек. Возрастом, внешностью, ростом, лицом, глазами. Но оба — дети. И свой, познавший подлинную отцовскую заботу и ласку, и этот, родным отцом подброшенный следствию отвечать за его грех — какая жестокость! — оба ищут защиты.
«Какие слова подобрать? Что сказать? Как дальше вести допрос? Ведь надо».
— Трудно тебе, Юра, — сказал следователь. — Но правда есть правда, никуда от нее не денешься.
А себя спросил: «Любой ценой?.. Да стоит ли она такой цены, когда отец пошел на сына, а сын на отца? — И возразил себе же: — Но они же были врозь, уже были. Пистолет — не начало розни, разрыва. Пистолет — финал».
«Финал? Откуда ты такой прозорливый? А может, всего лишь ступень? Перешагнут и забудут, а о тебе только и вспомнят, что стравил ты их из-за этого пистолета. Отца с сыном. Да не вышло. И пойдут рука об руку».
«Куда?»
«Куда отец поведет».
«Так ведь это же вред?»
«Кому?»
«Им и людям».
«Людям — да, а им почему? Лучше будет, если отец навсегда, на весь отпущенный остаток жизни потеряет сына? А сын — отца?..»
И тут следователю вспомнился эпизод из его многообразной следственной практики. Тогда он еще работал в районе и за ним был закреплен определенный участок территории. Когда случалось происшествие на его участке днем, в рабочее время, он обязан был выехать сам, произвести осмотр и составить протокол. А потом, если это было преступление, принимать дело к своему производству. В остальные часы эту обязанность брал на себя дежурный следователь по городу. Но и ему приходилось дежурить по городу, согласно графику, и выезжать на происшествия в любой его конец в составе оперативной группы МУРа, а потом отсылать протоколы осмотров участковым следователям. Но в тот раз был полдень.
Начальник вызвал его и сказал:
— На твоем участке обнаружен труп. Поезжай для осмотра. Оперативная группа уже выехала, так что догоняй.
— Где это? — спросил он. — Что случилось?
— На Пятницком кладбище, — сказал начальник, — а что случилось, на месте выяснишь.
— Там всегда трупы, — нескладно пошутил он по молодости лет.
— В земле! — сердито сказал начальник. — Но этот лежит сверху. И ждет тебя! И что за глупые шутки?! Бери мою машину и догоняй их.
«Пожалуй, дело не шибко серьезное, — решил следователь, — а то бы он сам поехал».
«Победа» быстро промчалась по проспекту Мира, проследовала через Рижский путепровод и свернула направо, к кладбищу.