- Замолчь! - взвизгнул озлобленно Сазон. - Молод еще ты, Кавернов, меня учить. Вот поговорю с человеком, а тогда могешь совершать свое дело...
Парень побледнел, но сдержался, промолчал.
- Василий Петрович, - убеждал Сазон. - Пойми, тебе надо еще отвезти только сто двадцать пудов хлеба. Пойми, сто двадцать! Двести ты отвез, отвези и остальные, и все будет хорошо...
- Что ты меня, как девушку красную, уговариваешь?
- Хочу просто упредить тебя, Василий Петрович, а то беду могешь нажить...
- Какую такую беду ты мне накликаешь? - сразу же осатанел от обиды и гнева старик. - Твою мать... - Старик вовремя опомнился. Глянув на побледневшего внука, запнулся. - Знаешь что, Сазон Мироныч, не гневи ты меня. А то, ей-богу, могу тебе в морду дать. Уходи отсель подобру...
- Уйду, Василий Петрович, - как-то смиренно поднялся Сазон. - Не будь на меня в обиде. А там, гляди, твое дело. Моему друзьяку, Прохору Васильевичу, скажи, что я тебя упреждал, а ты меня не послухал.
- Плевать на тебя хотел Прохор, - кипел в гневе старик.
- Ну, прощевай! Не обижайся!
- Товарищ Меркулов, - сказал Кавернов. - Чего же вы уходите? Вы ведь понятой.
- Нет. Некогда мне, - отмахнулся Сазон. - Вон понятая у вас Щеглова.
Хмурым взглядом проводив Сазона, Кавернов строго взглянул на Василий Петровича.
- Значит, хозяин, сдавать хлеб по налогу ты не хочешь?
- Рад бы, - пожал плечами старик, - нечем уплачивать налог. Нету хлеба.
- Это точно, что нет?
- Я, конешное дело, не могу сказать, чтоб совсем его не было. На прокорм до нови есть. Лежит в амбаре.
Разговор этот был тяжелый, не предвещавший ничего хорошего. Анна Андреевна, перебирая иглы, встревоженно поглядывала на городского парня, терзавшего вопросами ее старика. Глаза ее были полны слез.
- А где у тебя хлеб-то, хозяин? - сказал Кавернов.
- Ну, вестимо где, в амбаре, я ж сказал. Где ж ему еще быть?
- Показывай! - сказал Кавернов, вставая. - Пойдем, Федор.
Второй парень, приземистый, нескладный, нехотя оторвался от скамьи.
- Пойдем! - пробасил он.
- Ванюша, - проговорил старик внуку, - пойди, милок, покажи им закрома, нехай взглянут...
Василий Петрович говорил спокойно с достоинством, не повышая голоса, но нижняя губа его мелко вздрагивала.
Когда Кавернов с Федором и Ваней вышли во двор, Василий Петрович укоризненно глянул на понятую Щеглову.
- Что ж, Груша, и ты пришла у меня хлеб отбирать? - разглядывая в своих руках шило, которое он все еще держал, сказал старик. - Али ты, дорогая, никогда от меня ничего доброго не видела? Ведь мы с тобой в молодости вместе на сиделки ходили. Эх ты, Груша, Груша!..
- Да я-то при чем, Васильевич? - растерянно проговорила тетя Груша. Чуть не насилком забрали. Говорят, пойдем, будешь понятой. Это все они, оглоеды проклятые городские, замутили тут у нас все это дело. Взбулгачили народ, говорят, надобно кулаков потрясти.
- Кулаков? - удивился Василий Петрович. - А я-то тут при чем? Разве я кулак?
- Да считают, что ты тоже навроде кулака.
- Господи Исусе-Христе, - перекрестился старик рукой, в которой держал шило. - Слыхала, старуха, в кулаки мы попали. Да что ж это такое? Иде ж правда? У меня ж сын и дочь за Советскую власть боролись...
Тетя Груша намеревалась что-то сказать, но в это время дверь с шумом распахнулась. В хату ворвался злой, распаленный Кавернов.
- Слушай, Ермаков! - завопил он, трясясь от бешенства. - Ты какого черта голову нам морочишь? Говоришь, хлеб в амбаре, а там его почти нету. Где хлеб?
- Ой, боже мой! - закрыв лицо руками, заплакала Анна Андреевна. - Что же это деется? Где ж мой сыночек Проша, хоть бы посмотрел, какую мы измывку выносим...
Это подстегнуло старика.
- Ты кто такой, что допрос мне чинишь? - гаркнул он вдруг громовым голосом. - Отвяжись, собака! А не то я тебя, - шагнул он к парню, замахиваясь на него шилом.
Побелев, как стена, парень попятился к двери и вдруг, крутнувшись, с воплем выбежал из хаты во двор.
- Ай-яй!.. - орал он во все горло. - Караул! Убивают!
- Ошалел, что ли? - выходя из хаты вслед за Каверновым, пробормотала тетя Груша. - Это он, проклятый, нарошно. Не выйдет. Шилом он тя не убил бы...
- Люди добрые! - орал у ворот Кавернов. - Убить Ермаков хотел меня. Покушение!..
На крик сбегался народ. Вскоре вокруг Кавернова собралась толпа. Парень рассказывал ей, как его чуть не зарезал ножом старик Ермаков.
- Да у него и ножа-то в руках не было, - пыталась говорить тебя Груша. - А было шило. Хомут он чинил. - Но ее никто не слушал.
Из дому вышел Василий Петрович. Толпа притихла. Старик зашагал по улице, ни на кого не глядя.
Кавернов стремглав бросился к сельсовету.
- Пришьют теперь дело старику, - сочувственно говорили в толпе. Разве ж можно такое, чтоб на власть руку поднять?
- Да не поднимал он на него руку, - горячо объясняла тетя Груша. - У него ведь в руках шило было. Разве ж можно шилом человека убить?
- Так ты иди, тетя Груша, в стансовет, - посоветовал ей казак. - А то ж он там набрешет зря на Василия Петровича. А ты скажи правду.
XXI
Прибежав в стансовет, Кавернов выдыхнул:
- Старик Ермаков чуть не убил меня.
