Автор этой брошюры — бывший священник. Он рассказывает, как попал в поповские тенета и сделался активным служителем церкви.Однако в душе молодого человека постепенно созрел внутренний протест против всего того, чему он служил. Его совесть больше не позволила ему находиться там, где под внешним покровом таинственности царит мрачная атмосфера обмана, лицемерия и стяжательства. Автор рассказывает, как порвал с этим миром, сложил с себя сан священника и обрел новую жизнь.
Есть ли бог? Лет до пятнадцати я как-то не задумывался серьезно над этим вопросом. Родители мои хотя и не были воинствующими безбожниками, однако с церковью ничего общего не имели. Жили мы в Оренбурге около Никольского собора, но ни отец, ни мать не ходили туда. Не было у нас в доме ни икон, ни других предметов, которые изобличали бы в хозяевах людей верующих. Не отличались религиозностью и мои сверстники, с которыми я дружил.
Живя сызмала в такой обстановке, я, естественно, не испытывал никаких религиозных чувств, и мне казалось дикостью ходить в церковь или, проходя мимо нее, креститься, как это делали некоторые старухи. Рядом с нами жил священник. Когда он проходил мимо нашего дома, я всегда с чувством неловкости смотрел на него, удивляясь нелепости его одежды, длинным волосам и не понимая, зачем ему нужно таскать на себе бронзовую побрякушку— крест, который болтался у него на животе.
Словом, с детских лет я был неверующим. Но, как теперь это мне ясно, я тогда считал себя неверующим не потому, что был твердо убежден в правоте атеизма, а лишь по той причине, что с детства мне никто не старался привить религиозных взглядов. Однако ни отец — рабочий лесхоза, ни мать — малограмотная женщина не могли преподать мне глубоких уроков атеизма, да и в школе, где я учился, атеистической пропаганде не уделялось в то время должного внимания. Этим и сумели воспользоваться многоопытные церковники, которым удалось на долгое время затянуть меня в свое религиозное болото.
Произошло это в трудные годы Великой Отечественной войны. Отец ушел на фронт на другой же день после нападения немецко-фашистских захватчиков на нашу Родину. Через несколько месяцев мы получили извещение о его гибели. Это вызвало тяжелые переживания и у меня, и у матери.
Нашим горем не замедлил воспользоваться сосед — священник Виктор Утехин, о котором я уже упоминал.
Вначале он просто выражал нам соболезнование, высказывая слова утешения, а потом постепенно при встречах стал заводить со мной разговоры на религиозные темы.
Я не придал особого значения этим беседам. Но мне было даже интересно посостязаться с ним в спорах, я был уверен, что сумею разоблачить перед ним несостоятельность религиозных взглядов и доказать правильность материалистических взглядов на природу, на жизнь.
Но увы, я переоценил свои силы. Когда мы впервые беседовали с ним в 1944 году, я учился лишь в седьмом классе и мне шел только пятнадцатый год. А ему в то время было за пятьдесят, и у него был большой опыт по «улавливанию душ» в религиозные сети.
Во время наших диспутов я часто не находил достаточно веских доводов, чтобы опровергнуть утверждения противника, зато он нередко ставил меня в тупик и в конце концов сумел поколебать мою веру в материальность мира.
И вот примерно год спустя после моей первой беседы с ним я не ответил отказом на предложение одного из приятелей зайти в собор послушать пение. Отец Виктор заметил меня там, и в конце службы церковный староста преподнес нам с приятелем по червонцу.
— Помяните погибших на поле брани воинов, — сказал он, вручая неожиданную подачку.
А какая-то женщина в монашеском одеянии в дополнение к деньгам вручила нам по небольшой сдобной булке. Как она была кстати: мы с матерью в тот день ничего не ели, кроме пустых щей без хлеба, так как полученное по карточкам израсходовали раньше, а новые карточки еще не получили.
Только после я понял, что эти подачки были не чем иным, как приманкой. Никакими средствами не стесняются церковники, лишь бы заполучить новую овцу в свое стадо.
С этого времени всякий раз, когда у нас дома истощались запасы продуктов, я стал украдкой от товарищей ходить в церковь. И не было случая, чтобы я возвращался оттуда без куска хлеба или лепешки, которые обычно раздавали там старушки, прося помянуть «усопших и убиенных».
Так постепенно я все больше и больше отдалялся от товарищей, уходил из-под влияния школы, все крепче опутываемый церковниками, залучившими меня в свои тенета.
Дело кончилось тем, что в 1947 году по окончании средней школы я, мечтавший о получении профессии врача, сбитый с толку церковниками, подал заявление в духовную семинарию.
Сначала я сделал попытку поступить в Московскую семинарию, но меня не приняли туда по состоянию здоровья.
Вернувшись домой, я подал заявление в медицинское училище и был принят туда. Но в январе 1948 года новый архиерей Оренбургский и Бузулукский Борис, до этого являвшийся ректором Саратовской духовной семинарии, пригласил меня к себе и стал уговаривать, чтобы я бросил медицинское училище и поехал учиться в Саратовскую семинарию, уверяя, что туда я буду принят.