Что-то происходит освежающее! – загорался я. – И моя подавленность «черной» работой, горечь ответственности растают совсем в ином воздухе. Мои сослуживцы, вдохновленные, станут соратниками, мы вместе будем делать жизнь другой. А мои соратники воплотят в жизнь свои проекты.
В районном суде на жестких скамьях у входа в зал заседаний сидели молчаливые люди, углубленные в свою беду. Разбирались разные дела, том числе спор матери против дочери – о возврате садового участка. Фиктивный брак ради квартиры, обманы брошенных ловеласами женщин, и даже обман мужчины женщиной.
Кто-то рассуждал, желая отвлечь от горечи ушедших в себя людей;
– Наша гласность и свобода обнажили всю муть наших натур, которые так долго гнула сталинская диктатура. Свобода вырвала пламя ада!
У народа, думал я, ни в одной сказке не найдешь ничего хорошего о судопроизводстве, только страх перед судом. Как обычно, профессора Совета сняли с себя участие в грязи судебных разбирательств, и мне пришлось стать ответчиком самому.
Подошла моя очередь. В зале суда увидел согнувшегося доктора Черкинского. И началось что-то отвратительное душе. Строгая судья дала слово обвинителю, и на меня обрушилась вся злоба бывшего зама. Черкинский обвинил меня во всех смертных грехах – потере денег из-за неумелого руководства, остатки которых тот спас, переведя на свой частный счет; в беспримерной наглости моей и пособников, обвиняющих честного человека с целью завладеть известной организацией.
Судья окриками пыталась ввести его в рамки закона. Тот, обезумевший, обозвал меня мошенником. И я, не умея выставить щит достоинства, погряз в кошмаре злобы, забыл о мире, таком широком, в вечной новизне.
Черкинский обвинил ответчика – Совет Движения в голословности обвинений против него, а ошалевший от нелепых нападок бывшего зама я не смог представить достаточно обоснований.
Главное у судей – стремление спрятаться за имеющимися документами. Нежелание брать на себя ответственность. Видимо, их решения кажутся им объективными и мудрыми, это перенос чувства безопасной безответственности на объективность. Потому и регулярные отказы отменять принятые ими решения.
Районный суд оставил дело для дальнейшего уточнения обоснований на Совете Движения.
Шел к метро, закурив (а ведь бросил!), и было отвращение к жизни.
Я всегда боролся с «внешним» обыденным взглядом на мир, старался удержаться на высоте печали трагической судьбы. Но снова сорвался в проклятое «внешнее», глядящее на меня слепыми глазами.
Вчера встречался с парторгом НИИ, где Черкинский работал раньше. Там рассказали его биографию. Как он стоял у американского посольства с плакатом, что из-за «пятого пункта» его не берут на работу, равную его степени доктора химических наук.
Тогда командная система вовсю развивала «директорские кооперативы», сидящие на средствах государственных предприятий, и делила барыши. Черкинский воспользовался этим, но уже как частное лицо. Тайно организовал в институте кооператив, где прокручивал какие-то деньги, пользуясь связями и средствами института. Оказывается, и до прихода в наше Движение у него был свой личный кооператив, и он использовал уже средства исполкома. Какое хитроумие настоящего таланта предпринимателя!
В дискуссионный клуб Движения все реже ходят литераторы, наверно, уже догадываются, что Движение неустойчиво, и рассыплется при первом дуновении недовольной власти.
На встречах за «круглым столом» доминировали противники нового экономического курса.
Осанистый дородный филолог из Института гуманитарных исследований, вскидывая голову с разделенной надвое шевелюрой, отдувал в сторону волосы.
– Мы лишь копируем западное, а воспроизводим наше древнее. У нас экономика всегда впереди. А надо видеть глубину человека. Экономические проблемы – символы духовного. Мы притерпелись к летаргии разума, к догматизму, иждивенчеству. Мол, надо злободневные вопросы решать. А они всегда будут! Мысль должна быть свободна от практики.
Я подумал: попробовал бы ты взяться за экономическую проблему, от которой зависит физическая жизнь людей, и если бы не вытянул, то они, «свободные от практики», разорвали бы на части.
Со всех сторон перебивали друг друга, обнажая мифы революции.
– Вбит в нутро народа принцип уравнительности. Это – из идей русской интеллигенции: принципа справедливого распределения, по Марксу. «Отнять – и поделить» – шариковская обывательская идея.
– Теряется основание считать западное общество капиталистическим. Там уже не имеют колониальных рынков, передела мира уже нет. Почти вся прибыль достается трудящимся – при повышении эффективности полнеет и карман капиталиста. То есть, система рассчитана на максимальную эффективность. Там общественная собственность. Старый капитализм умер. Революция открыла глаза капиталистам. Мы же приняли самый отсталый принцип: государственно-частной собственности. Это нас и погубило.
– Нужна работа, а не говорильня!
Подняли тему коммерциализации.
Журналист и критик с изможденным лицом с горечью признавался:
