Но, сильный, недостаточно был силен.
Меж призванных избранником ты не был.
Поди сюда и сядь!
Прощай, старуха!
Поди сюда и сядь. Чего ты ищешь,
Не может быть простою кучей пепла.
Кто здесь живет, тот ждет и ищет жизни.
Я говорю раз навсегда: ее
Там наверху ты никогда не встретишь.
Так дай мне умереть здесь.
Ты умрешь.
Когда взлетишь, как ты, к высотам, к свету,
И упадешь, нельзя не быть разбитым.
Я чувствую: мой путь пришел к концу.
Пусть будет так.
Твой путь пришел к концу.
Скажи же мне; ты говоришь так странно,
Ты все так знаешь, говоря со мной:
Что я искать, изранив ноги, должен, -
Увижу ль я, пред тем как умереть?
Молчишь? Скажи: из этой темной ночи
Я должен ли в ту ночь, что всех темней,
Уйти, не увидавши отблеск света
Погибшего?
Кого ты хочешь видеть?
Ее! Кого ж еще? Ее, конечно!
Тебе одно осталося желанье:
Последнее. Скажи его в душе.
Его сказал я!
Ты ее увидишь.
О, мать моя! Ты можешь это сделать?
Ты так могуча? Почему тебя
Я так назвал, не знаю сам. Я был уже
Однажды, как теперь, готов к концу,
Нетерпеливо ждал, чтоб каждый вздох мой
Последним был. Тогда пришла она,
И вновь я ожил, точно вешний ветер
Измученное тело охватил…
Теперь опять я стал так странно легким,
Как будто вновь иду на высоту…
Все кончено. Ты побороть не можешь
Ту тяжесть, что гнетет тебя к земле,
И мертвецы твои чрезмерно сильны,
Ты больше их не можешь обуздать.
Смотри: на стол я ставлю три бокала.
В один вливаю белое вино,
Другой бокал я красным наполняю
И третий – желтым. Если выпьешь первый,
К тебе придет вся сила прежних дней.
Второй тебе опять вернет блаженство,
Тот светлый дух, который ты забыл.
Но тот, кто два бокала эти выпьет,
Он должен и последний осушить.
Он должен, я сказала. Не забудь.
Гейнрих сперва вскакивает в экстазе; услышав: «Все кончено», бледнеет и отступает назад; теперь он пробуждается из своего оцепенения, опускается на скамейку и сидит на ней, прислонившись.
Все кончено. Она сказала: «Все».
Теперь, как никогда, ты все узнало,
О, сердце! Что ж еще ты хочешь знать?
Ты, вещая, твоим единым словом
Нить жизни перерезала, как бритвой:
Все кончено. Осталась лишь отсрочка.
Холодный воздух веет из ущелья.
Едва скользя по краю низких туч,
Вдали мерцает первое сиянье,
И этот день встает не для меня.
Так много дней я жил, и это первый
Не для меня.
Приди же ты, вино,
Ко мне, пред тем как страшное настанет!
На дне бокала чуть темнеет капля
Последняя… Старуха, нет еще?
Да будет так.
Теперь второй я выпью.
Я выпил первый лишь из-за тебя,
И если бы ты не был здесь, волшебный,
Хранящий сладко-пьяный аромат,
Тот пир, что нам Господь назначил в мире,
Казался б скудным – о, высокий гость,
Тебя узнать он был бы недостойным.
Благодарю тебя.
Напиток дивный!
Дуновение эоловой арфы пролетает в воздухе, в то время как он пьет. Раутенделейн, утомленная и строгая, поднимается из колодца, садится на край его и расчесывает свои длинные распущенные волосы. Лунный свет. Она бледна и поет самой себе.
Ночью глубокой всхожу я одна,
Волны волос озаряет луна.
Нет никого, чтоб смотреть на меня,
Птички к далеким краям улетают,
Белые сонно туманы блуждают,
За лесом видны мерцанья огня…
Раутенделейн!
Иду!
Иди скорее!
Больно, мне больно! Платье так жмет.
Я дева глухих, заколдованных вод.
Раутенделейн!
Иду.
Иди скорее!
Месяц сиянье холодное льет,
В мыслях мой милый, мой прежний встает.
Звенят колокольчики в поле.
О чем колокольчики в поле звенят?
О чем колокольчики мне говорят?
О счастье? О боли?
Счастье и боль в них звучат заодно.
Время идти на глубокое дно,
Туда, где подводные травы растут.
Вниз, в глубину!
Долго я, долго я медлила тут.
Время пришло… Вниз, в глубину!
Кто там зовет так тихо?
Это я!
Кто ты?
Я! Я! Приблизься, жизнь моя!
Уйди. Нельзя мне. Я тебя не знаю.
С кем говорю, того я убиваю.
Ты мне всегда была – как радость дня.
Коснись моей руки. Узнай меня.
Приди.
Я никогда тебя не знала.
Не знаешь…
Нет.
Ни разу не видала?
Не помню.
Да останусь чужд я лжи!
Я губ твоих не целовал, скажи,
Так радостно – до боли?
Никогда.
