Попробуйте, посмейте, кто б там ни был,
Цирюльник, пастор, лавочник, учитель:
Кто только первый вверх пойти посмеет,
Вниз полетит он, как мешок с песком.
Не я, а вы мою жену убили,
Поганые, глупцы и негодяи!
Вы из-за гроша будете визжать
Дней тридцать и с бесстыдством
хладнокровным, -
Прогнившие до глубины души, -
Обманете на целые червонцы
Бессмертную Господнюю любовь!
Лжецы и лицемеры! Вы – как дамба:
Нагромоздив сухой и черный ад,
От Божьего вы моря оградились
И выставили низость душ своих
В противовес блаженным водам рая.
Когда ж придет тот сильный, кто разрушит
Упорную и замкнутую дамбу?
Не я ее расторгну… нет, не я.
Там ходу нет. Постой. Остановись же.
Что там горит, старуха, наверху?
А как мне знать? Там человек какой-то
Построил дом: дворец и вместе церковь.
Его он бросил, вот он и горит.
Гейнрих, полный отчаяния, делает попытки взойти выше.
Я говорю, стена перед тобою:
Кто хочет вверх, пусть крылья отрастит,
А у тебя они теперь сломались.
Сломались или нет, взойти я должен!
То здание, что в пламени, мое!
Мое созданье это! Понимаешь?
Я выстроил его, и все, что было
В моей душе, и все, – о, все! – чем был я,
Вложил туда…
Я не могу… я больше не могу!
Пауза.
Присядь и отдохни, там есть скамейка!
Дорогу не увидишь в темноте.
Присесть и отдохнуть! Да если б ты мне
Дала постель из пуха и шелков,
Она мне кучей мусора была бы.
И если б материнский поцелуй, -
А мать моя давно уже в могиле, -
Теперь на лбу моем разгоряченном
Напечатлелся, – он мне так же мало
Способен был бы дать успокоенья,
Как жало ос.
Да что и говорить!
Постой немножко. В погребе остался
Глоток вина.
Нет больше силы ждать.
Воды!
Так зачерпни воды и выпей.
Гейнрих, изможденный, зачерпывает из колодца воды и пьет, сидя на закраине. Нежный голос поет с тихой жалобой из колодца.
Гейнрих, мой милый, возлюбленный мой,
Что ты сидишь над водою глухой?
Встань от колодца! Ступай!
Больно мне! Не ожидай!
Прощай! Прощай!
Пауза.
Старуха, объясни, что это было?
Что назвало по имени меня
Так жалобно? Я слышал ропот: «Гейнрих»,
Он до меня дошел из глубины,
И вслед за тем так тихо, еле внятно:
«Прощай! Прощай!» Старуха, кто ты? Где я?
Мне кажется, что пробудился я,
Мне все знакомо здесь: скала, и домик,
И ты сама; мне все знакомо здесь
И все-таки так чуждо. Неужели
Все то, что сердце пережило, было
Одно дыханье только, звук пустой,
Он есть и нет его и вряд ли был он?
Старуха, кто ты?
Я? Да ты-то кто?
Ты говоришь, кто я, старуха?
Я это часто спрашивал у неба,
Но никогда ответа не слыхал.
Одно лишь достоверно: кто б я ни был,
Зверь, полубог, ничто или герой,
Я солнечный подкидыш, захотевший
Найти свой дом: беспомощный и жалкий,
Тоскую я о матери своей,
И, на меня смотря в сияньи ярком,
Она раскрыла нежные объятья,
Но не достать никак ей до меня.
Что делаешь ты там?
А вот узнаешь.
Прошу тебя, иди и посвети мне
Кровавым светом лампочки твоей,
Чтоб я нашел дорогу на высоты.
Раз буду там, где прежде я царил,
Я стану жить отшельником отныне,
Чтоб не повелевать и не служить.
Не верю я тебе; чего ты ищешь
Там, наверху, совсем оно другое.
Как знаешь ты?
А почему не знать.
Они тебя загнали, да? Еще бы!
Насчет того, чтобы испортить жизнь
И, раз она светла, загнать в трущобу,
Все люди – волки. А насчет того,
Чтоб встретить смерть лицом к лицу, -
ну там уж
Они как стадо, пред которым волк.
И пастухи ведут себя так храбро,
Когда увидят волка – фу ты, пропасть -
Начнут кричать и цыкать на собак:
Чтобы прогнать грабителя? Нет, просто,
Чтобы заткнуть овцою волчью пасть.
И ты немногим лучше, чем другие:
Был в жизни свет, сейчас его в трущобу,
А смерть пришла, нет сил взглянуть в лицо.
Старуха, я не знаю, как случилось,
Что жизнь, в которой свет был, я прогнал,
И, будучи художником могучим,
Как ученик, работой пренебрег,
И колоколом собственным сраженный,
Тем голосом, что я в него вложил,
Себя увидел жалким, побежденным.
И правда, грудью бронзовой он бросил
Такой могучий возглас по горам,
Что, дрогнув, пробужденные вершины
Родили грозный звук со всех сторон,
И отзвуком во мне он отозвался!
Но все еще я Мейстер и теперь!
И той же непреклонною рукою,
Которой этот колокол я вылил,
Создание свое я раздробил,
Чтобы не быть его покорной жертвой.
То, что прошло – прошло, конец – конец:
Высоты от тебя навек закрыты.
Ты был побег зеленый и прямой,
