Да, я, дитя.
Тебе родная
Шлет свой привет.
Благодарю, мой милый.
Скажи: ей хорошо?
Ей хорошо.
Еле внятные звуки колокольного звона из глубины.
Что у тебя?
Кувшинчик.
Для меня?
Да, для тебя, отец.
А что же в нем?
Соленое.
И горькое.
В нем слезы
Ее, родной.
О, Боже Всемогущий!
На что ты так глядишь?
На них… на них.
Скажи мне, на кого?
И ты не видишь?
На них! Где ваша мать? Ответьте мне!
Где наша мать?
Да, где?
Средь водных лилий.
Сильный звон колокола из глубины.
А! Колокол… звучит…
Что говоришь ты?
Забытый, схороненный… он звучит!
Я не хочу… Кто сделал это? Кто же?
О, помоги мне, помоги!
Опомнись!
Опомнись, Гейнрих!
Он звучит… звучит!
О, Боже, помоги! Кто это сделал?
Ты слышишь, как он стонет, схороненный,
Как он гудит и вырастает вверх,
Отхлынул прочь, идет к нам с новой силой.
Ты ненавистна мне! Прочь! Ненавистна!
Я буду бить тебя, отродье эльфов!
Распутная! Проклятье на тебя!
Проклятье на меня! Я проклинаю
Свои созданья, все! – Я здесь, я здесь!
Иду! О, Боже, сжалься надо мною!
Опомнись, Гейнрих! Все прошло… прошло.
Горный луг с домиком Виттихен, как в первом действии. За полночь. Вкруг колодца сидят три сильфиды.
Огни пылают!
Красный ветер жертвы
В долину веет ото всех вершин.
Чернеет чад, как туча, и, касаясь
Высоких горных елей по верхушкам,
Струится вниз.
А в глубине залег
Густой и белый дым. В воздушном море
Туманов мягких скот стоит по шею
И жалобно мычит, и хочет в хлев.
Пел соловей один в кленовой роще —
Так поздно – пел – и в пении стонал,
Что, бросившись на мокрую траву,
Я горько зарыдала.
Это странно!
А я лежала мирно и спала
На тонкой паутинке; протянувшись
Меж венчиков травы, она была
Чудесно соткана из красных нитей:
Вошла в нее, и показалось мне,
Что я легла на ложе королевы.
И мирно я покоилась. Кругом
Росистый луг, горя в вечернем свете,
Бросал мне пламя яркое свое;
И, тяжестью усталых век закрывши
Свои глаза, блаженно я спала.
Проснулась и гляжу, в пространстве дальнем
Свет умер, и везде седая мгла.
Лишь на востоке мрачный блеск вздымался,
И тлел, и тлел, до той поры, когда,
Как глыба раскаленного металла,
Склонился месяц на скалистом взгорье.
И под косым огнем лучей кровавых,
Казалось, начал шевелиться луг:
И шепот я услышала, и вздохи,
И жалобы тончайших голосов,
И плач и стоны, – страшно так, так страшно!
Я позвала жука, который нес
Фонарик легкий с светом изумрудным,
Но он, негодный, мимо пролетел.
Так я лежала, ничего не знала,
И очень было страшно мне, пока
С крылами стрекозы мой эльф любимый
Не прилетел ко мне. Ах, издалека
Я слышала, как крыльями звенел он,
Мой милый мальчик, прилетел, упал,
И вот мы с ним целуемся, – он плачет,
И плачет и рыдает; наконец,
К моей груди прижавшись крепко-крепко,
Пролепетал он: «Бальдер… Бальдер умер».
Огни пылают!
Бальдера в костер!
Он умер, Бальдер, – холодно.
Проклятье
Упало на страну, как клубы дыма
С того костра, где спит погибший Бальдер!
Быстрый туман застилает горный луг. Когда вновь проясняется, сильф больше нет. Раутенделейн, скорбная и изнеможенная, спускается с гор. Садится, усталая, снова встает и приближается к колодцу. Ее голос, замирая, гаснет.
Куда же?… Куда же?… Как праздник блистал!
И гномы, шурша, пробежали сквозь зал,
И чашу мне дали, и вижу – она
Вся кровью наполнена вместо вина:
Я чашу должна была выпить.
И только я выпила это питье,
Так больно забилося сердце мое,
И чья-то рука его жестко взяла
И больно так сердце мое обожгла.
Мне нужно, чтоб в сердце был холод!
Корона лежала на брачном столе,
Кораллы мерцали в серебряной мгле,
Надета корона, горит надо мной,
И вот я невеста, и ждет Водяной.
Мне нужен для сердца был холод!
Достались на свадьбе три яблока мне,
Одно все мертвело в своей белизне,
Другое, как золото, рдело,
А третье кровавым огнем обожгло,
А третье, как красная роза, цвело,
И я их сберечь не хотела.
