Они прощались. Останавливались, чтобы перед расставанием сказать еще что-то. Потом снова шли и вдруг понимали, что опять дошли до моста Орлова, снова начинали уговаривать друг друга, что пора расстаться.
Генерал переживал за свою Россию, а Пеева не оставляла мысль о безумии этого вандала-ефрейтора, получившего власть и права Цезаря. Оба одинаково нуждались в вере, хотя были убеждены, что фашизм победить не может. Оба не могли понять, что ищут в себе силы, чтобы выдержать, преодолеть трудности.
Эмил Попов вскочил. Он так смял руками кепку, что козырек наполовину оторвался.
— Я так ждал вас. Вот уже как полтора часа говорим с госпожой все об одном и том же. Я пришел потому, что места себе не нахожу. Хочется кричать.
— И мне, Эмил…
Парень ждал, что его будут утешать, поэтому внутренне приготовился атаковать: «Там сейчас умирают, а я…» Однако признание доктора его обезоружило, и он притих.
— В десять тридцать у меня сеанс. Сегодня Москва молчит. Вероятно, там…
— Там то же самое, что и у нас. Война в нас самих, вокруг нас…
Пеев сказал Эмилу, чтобы он ни при каких обстоятельствах не приходил к нему домой.
— На нас в полиции заведены досье. Если возьмут твое и мое вместе — нам конец! Будем видеться каждый день на остановке трамвая номер четыре у Святой Недели. Садиться в головной вагон друг за другом. Это надо делать в обеденный перерыв, в двенадцать с четвертью.
Эмил, Центр приказывает нам быть очень внимательными, бдительными! Не встречаться с коммунистами! Обдумывать каждый шаг!
Эмил вошел в мастерскую. Последние три работника, оставшиеся еще в мастерской, подготавливали работу на завтра. Пожелав «спокойной ночи», ушли. Один из них вернулся и, стоя в дверях, тихо сказал:
— Раньше двенадцати не уходи!
Эмил сел за рабочий стол. Какой трудный день! Напрасно пытался он поймать Москву. Провалилась сквозь землю, что ли? Или разбита бомбами? Нет, советское радио на длинных волнах систематически под приглушенный аккомпанемент маршей передавало одно и то же сообщение Совинформбюро о вторжении фашистских войск. Густой бас диктора призывал советский народ к отпору агрессору.
— А может, так даже лучше… — До боли сжимая голову, Эмил пытался снова и снова поймать Москву.
В дверь постучали.
Шкала радиоприемника была освещена. Сейчас стрелка указывала на станцию, расположенную где-то далеко от Москвы. Через шумы доносился голос диктора, выкрикивающего непонятные слова.
В мастерскую вошел мужчина в сером костюме. Эмил помнил этот костюм и этого человека. Это был Эмил Марков, соученик его брата.
До сего времени он находился где-то очень далеко. В концентрационном лагере. Хозяин быстро задернул занавески. Погасил лампы. Оставил только маленькую серо-зеленую лампочку, не видимую с улицы.
— Ты голоден? — Эмил достал колбасу, хлеб, брынзу. — Нашего брата преследуют голод и пули. Добро пожаловать.
Марков поблагодарил:
— От хлеба не откажусь, но пуля, хотя я постоянно иду ей навстречу, мне ни к чему.
Ел он медленно. Не хотел поддаться чувству голода. Когда всмотрелся хозяину в глаза, покачал головой и чуть слышно произнес:
— Знаю, ты прячешься не по собственной воле. Бездействуешь по причине обстоятельств. Конец бездействию, Эмил. Дети учителя Попова — революционеры, и они должны быть в первых рядах бойцов.
— Я все же… — Эмил прикусил губу. Нет, он не может открыться даже этому человеку! Никто не оправдал бы его! Через полтора часа нужно слушать Москву и передать множество пятизначных чисел с важными для Красной Армии данными.
— Я пришел вырвать тебя из летаргии. Центральный Комитет партии уже принял решение. Начинается вооруженная борьба. Тебе поручается руководить изготовлением гранат для Сопротивления.
Сердце у Эмила замерло; именно в этот вечер, лежа, заложив руки под голову, он почему-то думал о том, как будет делать гранату за гранатой. Как пойдет в темноте и будет ждать. Грохот взрыва оглушит его, зарево пожаров ослепит, послышатся свистки полицейских… Советский разведчик ясно сказал ему: «Никаких обязательств ни перед кем из активистов партии…»
— Эмил! Долг каждого коммуниста — исполнять приказы партии. Любой отказ можно толковать только как колебание, а иногда и как предательство. Тебе это хорошо известно!
«…Только как предательство… Тебе это хорошо известно!..» Но, будучи обыкновенным радистом, он не чувствовал того особенного состояния, которое охватывает бойца, идущего в бой. «Неужели ты сможешь лишить партию такой технической базы, как мастерская «Эльфа», только потому, что теоретически тогда появится большая опасность провала?
Центр требует от нас быть бдительными… Уж не думает ли враг, что, если Эмил провалится, он выдаст полиции замечательного человека — доктора Пеева?»
— Эмил, ты подсчитаешь, сколько левов необходимо. Потом вместе подумаем… Спокойной ночи, парень! И выше голову! Пусть боятся фашисты! Мы знаем, чем кончится борьба, а они не знают, где будет их могила, где сгниют их свастики…
Эмил Марков осмотрел пустынную улицу и, убедившись, что никто не следит за ним, растворился в темноте.
