Они садятся. У женщины из полиции на коленях пластиковая папка с кармашками. Она расстегивает молнию на папке, вынимает тонкую пачку бумаг. Женщина работает в отделе связей с жертвами, для начала говорит простые добрые слова, затем переходит к бумагам, перебирает их и комментирует, после каждой спрашивает, все ли Мод понятно. Задержали шофера школьного автобуса. Анализ крови негативный, но ему предъявили обвинение согласно статье 1 Закона о нарушителях Правил дорожного движения[33]. Дело рассмотрят в суде магистратов. Ни Мод, ни мистеру Рэтбоуну присутствовать не нужно. В ходе дальнейшего разбирательства мистера Рэтбоуна, вероятно, вызовут свидетелем, а Мод, разумеется, не вызовут. Автобус до сих пор обследуется. По предварительным данным, механические неисправности отсутствуют – с тормозами, например, все в порядке. С машиной мистера Рэтбоуна то же самое. Механически исправна.
– В смысле Тима, – говорит Мод. – С машиной Тима.
– Да, – говорит женщина из полиции. – В смысле Тима.
– Вы с ним виделись?
– К нему посылали моего коллегу. Взять показания.
Мод кивает. Женщина из полиции переворачивает лист. Коронер проведет дознание, говорит она. В подобных ситуациях коронерское дознание начинают автоматом, но если будет суд, дознание могут отложить до вынесения вердикта.
– Кто-нибудь из офиса коронера свяжется с вами и все объяснит. Вам предложат поприсутствовать, но вы не обязаны. Как захотите. Пока все понятно?
Она говорит Мод, что детей из автобуса, пострадавших детей, уже выписали. Один мальчик сломал руку, у другого трещина в скуле. Остальные отделались синяками и потрясением. На следующей неделе в школу придут психологи. Специалисты.
Она дает Мод свою визитку и листок с телефонами всевозможных организаций и горячих линий.
– Я сама выйду, не беспокойтесь, – говорит она, застегивает папку и встает. – Не забудьте позвонить заправщику.
Мод смотрит в окно, видит, как женщина из полиции снова стряхивает с плеч дождевые капли. Как будто забыла или ей все равно.
Звонит Магнус. Почему-то организацию поручили ему. Он оставляет конструктивные сообщения. Если ты хочешь чего-то специального, говорит он, чего-то особого, музыку, например, – срочно свяжись со мной. Если (третье сообщение) ты не позвонишь, я сделаю вывод, что ты оставляешь выбор за родными.
Потом приходит викарий. Старый викарий, сменивший молодого, у которого сбежала жена – и, по-видимому, не вернется, до сих пор в бегах. Викарий тихонько стучится, тихонько спрашивает, нельзя ли на минутку зайти. Он очень высокий. Чтобы не биться головой о балки, вынужден наклонять голову. Мод проводит его в кухню. В плите по-прежнему нет керосина. Неделю Мод обогревает кухню калорифером. Готовит в микроволновке. Питается в основном хлопьями, тостами, фруктами.
Она ставит чайник, приседает на корточки, включает калорифер. Викарий наблюдает. У него обтрепались манжеты на пиджаке. Он ученый. Барахлит сердце, на поправку уже не пойдет. Когда Мод садится напротив и протягивает ему кружку, он призывает на подмогу пятьдесят лет сидения в кухнях с разными мужчинами и женщинами. Стоит отметить, думает он, что огонь зачастую не горит, плита не включена.
– Мне позвонил отец Уайли из больницы. Он, конечно, католик, но в подобных ситуациях мы откладываем в сторону такие вещи. Я имею в виду, наши разногласия. А ваш муж дома?
– Мы не женаты, – говорит она. – Он у родителей.
– У майора Рэтбоуна.
– Да.
– Что ж, я уверен, там за ним прекрасно ухаживают.
Он видел ярость, видел шок, видел умопомешательство. Главным образом он видел оторопь. Но с этой девушкой, с этой молодой женщиной, что глядит в чайный пар, не поймешь.
– Так вы одна?
– Да.
– А ваши родители по-прежнему с нами?
– Что?
– Вы не можете тоже побыть с родными? Как ваш… как Тим?
– Нет, – отвечает она.
– Не можете?
– Нет.
Он выманивает ее наружу, освобождает ей место – пусть изольется. Физического контакта избегает. При таких обстоятельствах прикосновение порой взрывоопасно; зато в правом кармане пиджака дюжина чистых бумажных платков, которые викарий извлечет в должный момент. Он пьет чай, на стене у двери замечает красные отпечатки рук. Взрослых рук, детских. Спрашивает, спит ли Мод, ест ли. Не нужна ли ей помощь утилитарного толка? Мод вежлива. Кажется, слушает. Слушает, да? Иногда у них в головах шум, и он всё заглушает.
– Мод, – говорит викарий. – Хотите, я помолюсь? Можем так и сидеть. И не важно, ходите вы в церковь или не ходите, не важно даже, верите или не верите, – я имею в виду, считаете вы себя верующей или нет. Все мы вправе помолиться в любой момент. Если нам кажется, что это поможет.
– Ладно, – говорит она.
– Да?
– Хорошо.
Он кивает, улыбается, вперяет взгляд в столешницу, собирается с мыслями. Молится он на редкость вольно. Обращается к ней, к страдающей женщине, и к тому, что таится здесь вместе с ними. Он закрывает глаза; надо думать, она тоже зажмурилась. Он вслушивается, ждет скрипа стула, сбивки дыхания, но различает только гудение калорифера, далекое жужжание вертолета (кружит, похоже), собственный голос.
