– Аминь, – произносит он в конце концов, – аминь, – и поднимает глаза, и видит, что она смотрит на него, и этот взгляд древнее его религии. Он осекается. Подобного он не видел очень давно. Иероглифический взгляд. Отпечаток души, что подобна точеной расписной кости лопатки, лошадиной, допустим, души, у которой морали – что у травы. Впервые он видел такие глаза у девочки лет десяти в Бристоле – она смотрела на него (долговязого подростка, бегущего домой) с груды бута на месте падения бомбы. В последний раз – десять лет назад, у человека, которого навещал в старой тюрьме Шептон-Маллета, из тех заключенных, к кому запрещалось входить даже с карандашом, ибо неизвестно, как он этим карандашом воспользуется. Теология тут ни при чем. С чего мы взяли, будто все мы – плоды одной ветви? Мы так плохо знаем свою историю. Горстка костей, артефактов. Нечто на стене пещеры, неверно понятое.
Викарий ей улыбается – криво, покаянно.
– Я отнял у вас достаточно времени, – говорит он. – Более чем достаточно.
Он встает. Она идет с ним до передней двери, он благодарит ее за чай, уже обдумывает, чем вознаградит себя, вернувшись домой, и тут она произносит:
– В тот день, когда это случилось, я была на работе. У меня зазвонил телефон, и я услышала ее голос.
– Правда?
– Звонок был после. Время звонка.
– После?
– Да.
– Вы уверены?
– Да.
– А с тех пор?
Она качает головой. Взгляд ее больше не пугает этой памятью о заре мира, а запрокинутое к нему лицо – лицо как лицо, бледное, простое, как циферблат, по-своему красивое. Может, ему почудилось – почудилось, будто почудилось. Он ошибся – обычная девушка, девушка в беде. Он приглаживает волосы на висках. Ему хочется защитить ее формальным благословением, но нет, он отводит глаза, смотрит в сад, где сплетение прошлогодних трав – точно черные каракули.
– Вам, наверное, лучше на время уехать куда-нибудь, – говорит он. – Где не так сильны воспоминания. Где спокойнее. Есть вам куда уехать, миленькая моя?
А затем этот день, россыпь мгновений за гранью описания. Привкус, помимо многих прочих, некоего непотребства.
Она сидит с родителями. Видит, как приезжает Тим в кресле-каталке, кресло толкает его отец, лицо у Тима как мрамор, у его отца – красное, воспаленное, изнутри обваренное. Они направляются к передней скамье, и руки ложатся им на плечи и спины, мужские руки, женские, легкие, как крылья. Отклика на них нет – может, их и не замечают. Следом входят миссис Рэтбоун, двойняшки, Магнус и его жена с детьми, девочки в черных бархатных пальто, мальчики в униформах далеких дорогих школ. Мод замечает только Магнус. Кивает ей, затем деловито переключается на родных.
Церковь в городе. Мемориальные таблички, стройные колонны, из окон струится разреженный ноябрьский свет. К кафедре в форме птицы ведет тугая спираль каменных ступеней. Викарий – не старый викарий, приходивший в коттедж, а гораздо моложе, какой-то знакомый Рэтбоунов. В церкви установлена система звукоусиления, индукционная петля, и голос викария вольно летает в воздухе.
Горят свечи – всем раздали по свечечке. Кашель, шепотки. Иногда рык, стон, как из львятника.
Пришла маленькая директриса с помощницей мисс Бизли и полдюжины одноклассников, из самых уравновешенных, самых надежных. Мисс Бизли, когда надо, касается того или другого ребенка – успокоить, привести в чувство.
Тиш и Лэлли – на четвертой скамье позади Рэтбоунов. Обе в черных костюмах, вроде мужских, но у обеих яркие шарфы, азиатские – если зарыться лицом, будут пахнуть сандаловым деревом или розовым эфирным маслом. Перед ними двойняшки – за последний год стали почти красавицами, заплетенные волосы – как блеск золота в тени. Мать держит Тима за руку. Спина у нее очень прямая. Слезы капают с подбородка. Свечка в руке – свечное пламя – дрожит.
Поет хор. Какая-то женщина – Мод ее в жизни не видела – читает стихотворение Элинор Фарджон[34].
Затем викарий приглашает Магнуса Рэтбоуна сказать несколько слов от имени родных. Говорит он хорошо. Минуты три или четыре, любезно благодарит всех, кто проявил любовь и поддержку, кто приехал издалека. Школу, хор. Ни следа циничного легкомысленного Магнуса; Магнуса, который сдергивал с себя полотенце, дабы показаться новой подруге брата. Он садится, и его жена склоняется к нему, что-то шепчет. Больше делать особо нечего. Отец Мод скатал программку в трубку, сжимает в кулаке, точно жезл, стучит ею по ноге. Миссис Стэмп старается не пролить свечной воск на стеганую куртку. Малейшая мелочь, малейший жест способны сейчас запалить эту церковь и сжечь дотла. Ни шевельнуться, ни застыть никто не может. Дышать нечем. Наверняка скоро кто-нибудь грохнется в обморок.
Под затихающие ноты последнего музыкального фрагмента Тимов отец рывком встает и слепо сворачивает в проход, толстой ляжкой ударившись о спинку скамьи. Викарий просит всех задуть свечи. Одна свеча останется гореть на алтаре, и это, объясняет он – вероятно, для детей, – такой символ.
– Пойдем, Моди, – говорит ее мать. – Все уходят.
