Перекрестки полностью

Он был у чувака всего раз, и приходил не покупать, а знакомиться – его привел Рэнди Тофт, старше Перри, противный тип, Тофт продавал наркотики Киту Страттону. В дальнейшем Перри встречался с чуваком среди выбоин на парковке за старым супермаркетом сети “А&Р”, который заколотили досками, но еще не перестроили и не снесли, и каждый раз приходилось подолгу ждать, пока покажется белый “додж” без опознавательных знаков, Перри досадовал на непунктуальность чувака, но сделать ему замечание не решался. Оба знали, у кого власть, а у кого ее нет.

Дом отыскался легко, поскольку находился на тупиковой улице с жизнерадостным названием Феликс[36] и на уличном почтовом ящике красовалась выцветшая наклейка “НИКСОН АГНЮ”[37] – то ли в шутку, то ли чтобы сбить полицию с толку, то ли (кто знает?) по зову сердца. Перри шел по улице с названием Феликс по направлению к железнодорожной насыпи и заметил на подъездной дорожке белый “додж”, засыпанный еще более белым снегом. Из-за краев провисших жалюзи в окнах гостиной пробивался свет. На дорожке к двери ни следа, ее даже не чистили.

Установлено: всеобъемлющая порочность дарует власть.

Что же еще, риторически вопросил первый оратор, доказывающий это утверждение, отличает того, кто хочет купить наркотики, от того, кто хочет продать? В конце концов, покупатель так же волен оставить себе деньги, как продавец волен оставить себе товар. Не следует ли из этого, что разница во власти должна соотноситься с тяжестью преступления? Тот, кто толкает наркотики школярам, не вреднее брандспойта, он изливает блага на сверстников и на себя, тогда как превративший дело брандспойта в занятие всей жизни сознательно нарушает строгие федеральные законы. В нравственном отношении он куда хуже юного торгаша, поэтому последний молчаливо сносит непунктуальность первого. Чем глубже погружаешься в порок, тем сильнее тебя боятся.

Осмелев от того, как дурно он обошелся с Ларри Котреллом, Перри открыл сетчатую калитку и побрел по снегу к входной двери, за которой играла музыка. Не успел он постучать, как раздался сдавленный вой, и Перри только в эту минуту вспомнил, что у чувака есть собака; вой сменился свирепым басистым лаем, точно собака вдохнула воздуху, которого ей сперва не хватило, чтобы завыть. В тот единственный раз, когда Перри сюда приходил, собака стояла в раскрытых дверях, большая, короткошерстная, с карикатурно выпирающими мышцами челюстей, и подозрительно щурилась, сам чувак встретил их с Рэнди Тофтом за калиткой, с показным дружелюбием взял за плечи, и собака нехотя уступила. Теперь из-за лая на крыльце зажегся фонарь. Чувак заорал за дверью:

– Что ты творишь, она же не слушается! Собака меня не слушается! Вали-ка ты лучше отсюда! Нечего тут делать!

Перри не сомневался, что за ним наблюдают сквозь рыбий глазок в двери. Даже если сделать скидку на резонную подозрительность наркоторговца, ситуация не сулит ничего хорошего, но Перри подумал, что сдаваться рано: сперва нужно продемонстрировать свою безобидность. Он выудил из кармана кошелек, достал двадцать долларов и показал купюру в глазок.

– Что тебе от меня надо? – рявкнул чувак, перекрикивая лай. – Ты ошибся адресом! Уходи!

Перри изобразил, как затягивается косяком, чтобы у чувака не оставалось сомнений.

– Да понял я! Уходи!

Перри сделал умоляющий жест, и свет на крыльце погас. Казалось, разговор окончен, но дверь неожиданно распахнулась. Чувак в одних джинсах (пуговица расстегнута, молния тоже) держал за ошейник ярящуюся собаку, которая царапала воздух вздернутыми передними лапами.

– Чего тебе надо? – спросил он. – Что ты тут стоишь? Нечего тебе тут делать. За кого ты меня принимаешь?

Он оттащил от двери рвущуюся вперед собаку. Из дома дохнуло жаром.

– Да закрой ты уже дверь!