– Можно войти?
– Нет. Извини. Ты славный парень, но лучше нам не встречаться.
Дверь закрылась. Перри залился слезами – по многим причинам, главная из которых, вероятно, заключалась в телесном изнеможении. Не тогда ли впервые явилась точка темной материи? Перри почувствовал, что любит Медведя больше всех на свете, пусть они и знакомы недолго. Утрата его расположения стала ударом столь сокрушительным, что Перри начисто позабыл о белом порошке. И лишь вернувшись домой, выговорившись и нарыдавшись, Перри вспомнил, что означают семь цифр на клочке бумаги. Мозг его взорвался, словно он разом вдохнул всю дозу.
Эдди ему не понравился, он не понравился Эдди. Первая их встреча напомнила Перри о Феликс-стрит, а единственная последующая сделка, более чем довершившая растрату средств, перечисленных ему Бекки, внушила Перри жгучую ненависть к Эдди, который, вне всяких сомнений, его обманул. И лишь позже он вспомнил, какую чертову прорву наркотика (даже если учесть, что его обманули) получил. Три плотно закрытых баночки из-под пленки – это уже что-то. Впредь ему никогда (или как минимум очень долго) не придется страдать из-за неимения.
Три баночки – замечательно, но насколько же лучше шесть баночек. Или двенадцать. Или двадцать четыре. Хватит ли множества из трех элементов белизны, чтобы успокоить его мятущийся разум? Темная точка, ментальная мушка, тут как тут. Перри уже не казалось, что потраченные деньги принесли двойную выгоду. Что потрачено, того не воротишь. В его сберегательной книжке, угрожающе-незащищенной от любопытных родительских глаз, значилась жалкая цифра 188,85, и даже гении не всесильны. Перри понятия не имел, как сто восемьдесят девять долларов можно быстро превратить в три с половиной тысячи…
Ларри храпел. Звук этот так гармонировал с платонической идеей храпа, что Перри подумал: наверное, Ларри притворяется. Но тот лежал смирно, а храп становился громче. Время от времени храп прерывался захлебывающимся вздохом, и Ларри шумно ворочался. Потом храп слабел: в его подлинности не оставалось сомнений. Перри отважился – главное начать, пощекотать нервы, – открыл баночку и запустил туда смоченный слюной палец. Постучал пальцем о кромку банки, очень осторожно, и сунул в рот. Снова окунул палец в банку, потом затолкнул его поглубже в ноздрю, достал и глубоко вдохнул, потом облизал палец дочиста и языком, как тряпкой, провел по деснам. Локальное онемение метонимически свидетельствовало о том, что нервная система в целом прекратила атаковать мозг. И хотя приход в последнее время бывал слабоват, по крайней мере, Перри примирился с собой. Он закрыл баночку и медленно сел на койке. Его ботинки стояли у двери, в носке одного из них были спрятаны деньги, он все идеально предусмотрел. Оглушающий стук его сердца наверняка оглушал и Ларри, иначе быть не могло: ведь это стук сердца самого Бога. Говорят, стук материнского сердца успокаивает младенца в утробе, так и Его космическое сердцебиение усыпляет всех Его детей до единого. О, как Он их любит! Сейчас Ему казалось, что усилием воли Он способен как спасти их, так и убить, до того громко стучало Его сердце под кокаином, пока Он медленно открывал дверь комнаты.
В темноте коридора светилась табличка “выход”. Из комнаты отдыха в дальнем конце слабо сочился флуоресцентный свет. Трудно вернуться к человеческой хронологии и разобрать, что говорят наручные часы, но Перри понял, что у него осталось тридцать пять минут. Он сунул деньги в карман, обулся и прокрался мимо комнат, захваченных “Перекрестками”. Из одной донесся приглушенный писк девичьих голосов: не спят, вот досада. Что с ними делать, он знал и без объяснений, поскольку, кажется, уже в следующее мгновение обнаружил себя в туалетной кабинке, где втягивал в носовые пазухи неряшливую горку порошка с основания большого пальца. Все это было очень любопытно. Как вышло, что всевидящее существо сидит на унитазе и недоумевает, как здесь оказалось? Окинув мысленным взором предшествующие моменты, он обнаружил помеху. Точка темной материи казалась больше, ее уже нельзя назвать мушкой, точнее было бы описать ее как тревожащую полупрозрачность, каплю с нечетко прорисованными границами. Он не в силах был уловить ее, чтобы рассмотреть хорошенько, однако ощущал ее вредоносную насыщенность знанием, противоречащим его опыту. Невероятно! Невероятно, что даже у Бога мушка в глазу! Бог очень-очень разгневался. И гнев Его, не имея иного выхода, принял форму трех больших доз, которые Он вдохнул одну за другой. Если буйная невоздержанность убьет Его тело, быть по сему.
