Он вовремя спустил штаны. Тело не умерло, но извергло из себя кал, точно из перевернутого вулкана. В этой вони, посреди вспышек инородных огней и апокалиптического стука в груди, на него снизошло блаженно-рациональное озарение: вот что бывает, если злоупотреблять. Однако, если вдуматься, эта мысль неуместна. Злоупотребление раздробило его блестящую рациональность на множество осколков, в каждом из которых заключалось озарение, не связанное с другими, и в каждом на миг отражалась раскаленная, как звезда, белизна, пылающая в его желудке: он думал, его вырвет. Но вместо этого вновь испражнился, причем и то, и другое оказалось непредвиденным. Если где и таилось предвидение его в высшей степени неприятного туалетного отклонения, то в туманной капле темной материи, а никак не в уме.
Вытерев задницу в тесной туалетной кабинке навахо, в оковах спущенных штанов, растерявшийся из-за блеска тысяч осколков и удушающего прилива крови к сонной артерии, он не уследил за местонахождением банки. А вспомнив о ней, с уверенностью предположил, что наверняка закрыл ее крышкой и отставил в сторонку. Но нет. О нет, нет, нет, нет, нет. Он опрокинул ее на пол. Ее рассыпавшееся содержимое жадно впитывало струйку воды из подтекающего уплотнения унитаза. На полу образовалась жижица, и ему ничего не оставалось, как собрать ее пальцем обратно в банку, рискуя вымочить оставшийся порошок. Все вдруг утратило смысл. Воплощенное ясновидение, кравшееся по коридору, дабы исполнить свой гениальный замысел, теперь обрывками туалетной бумаги вытирало белесую алкалоидную размазню, зараженную фекалиями и, возможно, туберкулезными бактериями, унижая себя размышлениями, получится ли потом протереть этой же бумагой десны, не наглотавшись патогенов, и не лучше ли (хотя его по-прежнему подташнивало) вылизать пол, дабы не упустить ни миллиграмма.
Рвотный рефлекс убедил его, что лизать пол не стоит. Он утрамбовал намокшую туалетную бумагу в банку и закрыл крышкой. И в этот миг, когда его накрыла волна экстаза, существующая в энных измерениях, накатил всеклеточный оргазм, он вспомнил, что его гениальный замысел призван был обеспечить избыток наркотика, измеряющийся не в миллиграммах, а в килограммах. И тогда он вырвался из угрожающей жизни зоны турбулентности в плавнейший из самых высотных полетов, и все вновь обрело смысл. Как он мог усомниться в правильности своих действий? Почему вообразил, будто злоупотребил? Бог не ошибается! Он великолепен! Великолепен! Он прорвался сквозь ограничения тела в высшие сферы бытия. Точка темной материи съежилась, того и гляди исчезнет, стала такой крошечной, что Бог опять ее полюбил, – милая, безобидная, совсем ничего не знает, или знает самую малость…
Перри понял, что говорит точка – быть может, сегодня настанет миг, когда он покажется сам себе чуть менее великолепным, а этого допустить нельзя, – он прокрался по коридору, юркнул обратно в комнату. Вторая баночка, полная и совершенно сухая, лежала в свернутом носке в его вещевом мешке. Он не собирался ее открывать. И взял ее лишь потому, что перед самым отъездом им овладела паранойя, казалось бы, иррациональный страх оставить весь свой резерв в подвале дома, надежно припрятанный за отопительным котлом, но все-таки без присмотра. Теперь он понимал, что им двигал вовсе не иррациональный страх. А безупречная предусмотрительность. – Перри?
Голос в темноте походил на голос Ларри, но это не значит, что Ларри проснулся. Став Богом, слышишь голоса мыслей Своих детей. До сих пор голоса говорили тихо и неразборчиво. Походили на гул Юнион-стейшн. Он извлек из скатанных носков замечательно-тяжеленькую банку и сунул в карман холщовых штанов. Сладко-жгучие алкалоидные соки по-прежнему проникали за его носовую перегородку.
– Что ты делаешь?
Если бы зрение Перри было поистине безупречно, если бы его не пятнали темные мушки, пожалуй, ему удалось бы уничтожить Ларри. Ведь боги могут убивать силой мысли. Но в его могуществе был изъян, точно клякса на объективе бесконечно мощного телескопа.
– Перри?
– Спи.
– Что ты делаешь?
– Я иду в комнату отдыха. Загляни в туалет, если мне не веришь.
– У меня-то наоборот. Запор.
Перри встал и направился к двери. Он уже казался себе чуть менее великолепным.
– Давай поговорим минутку?
– Нет, – ответил Перри.
– Почему ты не хочешь со мной разговаривать?
– Я только и делаю, что с тобой разговариваю. Мы же все время вместе.
– Да, но… – Ларри сел на койке. – У меня такое чувство, будто ты не со мной. А где-то… в другом месте. Понимаешь, о чем я? С тех пор как мы здесь, ты даже ни разу не мылся.
Если Ларри не осознает всю нелепость мытья и, в отличие от божества, не питает глубокого отвращения к этому занятию, объяснять нет смысла.
– Я пытаюсь быть с тобой искренним, – продолжал Ларри. – Говорю, что вижу. И я думаю, тебе правда пора помыться.
– Понял. Спокойной ночи.
– Дело не только во мне. Ребята думают, ты ведешь себя странно.
