Перекрестки полностью

– Тот самый. У него есть, что тебе нужно. Он возит пейот из Техаса.

– Он навахо?

– А я о чем? Он из церкви и все такое. – Тот, который посимпатичнее, обернулся к своему другу со шрамом. – Помнишь, как мы в тот раз ездили туда?

– Ага! Как мы в тот раз ездили туда.

– У него в сарае мешок бутонов. Пятифунтовый мешок из-под кофе, но там чистый пейот.

– Так это был не кофе?

– Нет. Я сам видел. Он открыл мешок, показал мне. Целый мешок пейота. Ему в церкви дают.

Флинт Стоун – так звали героя мультфильма. Рассказ вызвал у Перри сомнения, и серьезные: источником их была темная точка. Суть точки сводилась к тому, что надежды нет, а он смертельно устал. На миг в отраженном свете рекламы его еще сильнее охватила усталость. Но потом – о маловерный! – рациональность воссияла с новой силой. Усталость его – сама по себе доказательство, что он больше не может, что у него уже нет сил расспрашивать других навахо. А если он больше не может, следовательно, он по определению достиг логического конца. В свете безупречной логики мешок, доверху набитый пейотом, оказывался бесспорно реален. Доказательством служил тот факт, что у него на счету оставалось тринадцать долларов восемьдесят пять центов, у Клема немногим больше. И единственный способ пополнить оба счета, получив прибыль, которой вдобавок хватит, чтобы удовлетворить его потребность в наркотиках, – купить пейот оптом и перепродать в Чикаго впятеро дороже. Следовательно, человек с невероятным именем Флинт Стоун просто обязан существовать, он просто обязан продать Перри пейот по сниженной цене, действующей в резервации, и первые же навахо, с кем свел знакомство Перри, обязаны его знать. Обязаны! Иначе и быть не может, ведь у Бога всего один план.

Взволнованный Перри, не чуя под собой ног от логичности происходящего, договорился с навахо, что вернется через двадцать четыре часа. В маленькой вечности этих часов мешок пейота казался еще реальнее, настолько реальным, что Перри ощущал его тяжесть, его грибной земляной дух. Вес и запах подпитывали его силы, когда он утром соскабливал краску со стены дома собраний племени, днем проповедовал Ларри атомистическое строение материи, возникновение материи в результате Большого взрыва, который по-прежнему движет Вселенной, ведущую роль цефеид в открытии этого расширения, то немыслимо-провиденциальное обстоятельство (иначе и быть не могло), что период изменения блеска у цефеид пропорционален их абсолютной светимости, и это позволило с точностью высчитать межгалактические расстояния, которые всевидящий разум способен пересечь усилием воли, приблизить их, дабы рассмотреть квазары и туманности тварного мира, исследовать темные внешние границы материального существования…

Вдоль пустынной дороги к бензоколонке горели ртутные фонари – слабее тех, что в Нью-Проспекте, точно бедность навахо распространялась и на силу тока. Воняло горелым мазутом, тепло сияло лишь в сознании Перри. Он гадал, не совершил ли ошибки, не надев кальсоны и второй свитер, но отмел эту возможность как несовместимую с безупречной предусмотрительностью. Нос и рот онемели, и он заметил, что из носа течет, лишь когда сопля побежала по подбородку. Он втянул ее в рот, смакуя неистребимую свежесть растворившегося в ней вещества, полученного натуральным способом. Видимо, он вдохнул не полграмма, а больше…

Бензоколонка была закрыта. У темной ее конторы стоял парень со шрамом и какой-то незнакомец с сигаретой. Я так полагаю, вы и есть мистер Стоун! Незнакомец оказался намного моложе, чем Перри представлял себе Флинта.

– Это мой кузен, – сказал тот, что со шрамом. – Он поведет машину.

Крепкошеий кузен излучал скудоумие. Такие типы обычно околачиваются в школьных раздевалках.

– А где ваш второй друг? – поинтересовался Перри.

– Он не придет.

– Жаль.

Кузен отшвырнул сигарету к бензонасосу, точно рассчитывал, что тот вспыхнет (глупость), и направился к запыленному “универсалу”, припаркованному в тени. Перри увидел, что машина той же модели и марки, что у Преподобного, и такая же развалюха, и у него побежали мурашки. Охватившее его ощущение правильности и благодати смыло остатки сомнений, подпитываемых темной точкой. У кузена “плимут фьюри”: иначе и быть не могло. Что было в начале, то будет и присно, и во веки веков!

Ему и в голову не приходило, что “фьюри” способен развить такую скорость. Когда они выбрались на шоссе, Перри с заднего сиденья заметил, что стрелка спидометра приблизилась к отметкам, напоминавшим его злоупотребление в туалете. Но в скорости не было злоупотребления, и кузен был не дурак. Напротив, его водительская сметка заслуживала похвал. Одинокие фонари мелькали, точно галактики, на которые, приблизив, взирает Господь. Сверхъестественно-невидимые, за двумя индейскими головами, горбатые очертания которых напоминали пустынные пласты горных пород в свете фар, Перри запустил палец в оскверненную баночку, потер им десны и ноздри. Втянул сладковатый воздух и несколько раз чихнул.