Бекки ушла к себе и легла на кровать, гадая, с чего это Перри вдруг так добр к ней. Прежде она заподозрила бы его в эгоизме. Но, когда она обнимала брата, в ее душе мелькнуло чувство, что каждый человек и впрямь обладает безоговорочной ценностью. Перри таков, каков есть – с горячими ладошками, избыточно ясными фразами, – и не так-то легко ему было показать ей свою уязвимость. Пойти в церковь вместе с братишкой-укурком, шагать вместе с ним под снегом – трудно придумать сценарий нелепее, но возможность подружиться с Перри привлекала Бекки уже одной своей хрупкостью. Ей не нужно другого брата, кроме Клема, но Клем теперь далеко, и все его мысли заняты очаровательной подружкой. Сблизиться с Перри ей мешало то, что он, будучи умнее, смотрел на нее свысока. Быть может, ей нужен лишь знак, что он ее уважает, что она интересна ему как личность. И теперь, когда он подал ей такой знак, почему бы им, в самом деле, не подружиться? Быть может, так будет лучше для всей семьи, в том числе и для их с Перри неожиданного дуэта.
К Бекки вернулась любовь ко всему свету, с которой она проснулась утром и которую утратила в ледяной пещере Таннерова фургона. Ее охватила благодарность “Перекресткам”, научившим ее рисковать. Она рискнула с Таннером, этот риск причинил ей боль, но сейчас, в свете любви ко всем людям, Бекки поняла, что, возможно, погорячилась, потребовала от него слишком многого, неудачно выбрав момент, слишком увлеклась образом того, как пойдет вместе с ним на концерт. Хорошо это или плохо (пожалуй, все-таки хорошо), но благодаря “Перекресткам” она зажила полной жизнью.
В шесть часов Бекки встала и принялась одеваться, хотя родители так и не вернулись. Она расстроилась, увидев в зеркале, что лицо пошло пятнами, но потом причесалась, накрасилась и постучалась к Перри с Джадсоном.
– Кто там? – отрывисто спросил Перри.
– Игорная полиция. Я вхожу.
Бекки открыла дверь и увидела, что Перри приподнялся на локте, а Джадсон сидит над самодельной игрой, скрестив под собой щиколотки (у любого, кто старше десяти, в такой позе разболелись бы ноги). Еле заметным кивком Бекки подозвала Перри. Он выскочил в коридор.
– У тебя есть глазные капли? – негромко спросила Бекки.
– Да.
Перри умчался на третий этаж, выдав тем самым, где прячет свои припасы. Общее дело, как и общий секрет (то, что Перри и Джадсон тайком играют в военные игры), показали Бекки, какой могла бы стать жизнь, если бы их семья была дружнее и она была бы ее душой.
– Можешь оставить себе. – Перри вернулся с пузырьком капель. – Мне они не понадобятся.
– Ты волнуешься из-за мамы? Из-за того, что она даже не позвонила?
– Думаешь, она замерзла в сугробе?
– Нет, просто странно.
Перри нахмурился.
– Во сколько начинается прием?
– В половине седьмого.
– Я вот что придумал. Хочешь, иди на концерт, а мы с Джеем пойдем к Хефле? Я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, тебе жалко пропускать концерт.
– Вряд ли у Хефле ждут в гости детей.
– Надеюсь, ты не относишь меня к этой категории, и ты недооцениваешь Джея. У него зрелая душа.
Бекки смотрела на своего длинноволосого брата. Странное ощущение: этот умник уже не смеется над ней, не представляет для нее опасности – теперь он ее союзник.
– Ты правда мне поможешь?
Больно вспоминать, но когда-то Расс любил Рика Эмброуза.
В Нью-Йорке, в семинарии на Восточной Сорок девятой Расс и Мэрион считались звездной парой, и в их семейной квартире три-четыре раза в неделю собиралась семинарская молодежь: курили, слушали джаз, вдохновенно делились мечтами о возрождении современного христианства в служении обществу. Миловидная хрупкая Мэрион, начитанная глубже и разнообразнее любого из гостей, в узеньких бриджах и мешковатых свитерах, наводивших на мысли о валлийской глубинке, какой ее описал Дилан Томас, была объектом зависти всех однокашников Расса. Все, что делали Расс и Мэрион, считалось классным по умолчанию. И даже когда они сменили Нью-Йорк на Индиану – Мэрион забеременела, и Расс счел необходимым перебраться в сельскую местность, поскольку все его просьбы отправить их в дальние страны встретили отказ, – это решение показалось смелым. Лишь когда Мэрион замкнулась в материнстве, утомилась, отяжелела, а Рассу пришлось сочинять по пятьдесят проповедей в год (Мэрион их переписывала) и читать в двух церквях каждое воскресенье, в половине девятого и в десять часов утра, перед разномастной паствой, не насчитывавшей и трех сотен прихожан, та жизнь, которая некогда по милости Мэрион казалась Рассу необозримой, вдруг сжалась настолько, что не сбежишь. И всякий раз, как ему удавалось вырваться с фермы в Индиане (упросив соседей-пасторов его подменить), съездить на конференцию в Колумбус или Чикаго, поучаствовать в демонстрации за гражданские права, он со сладкой горечью понимал, что они с Мэрион отстали от жизни.
