– Быть может, стоит задуматься о том, – продолжал он, – какое впечатление ты на них производишь. Когда ты в Нью-Проспекте, в своем кругу, с такими же как ты, это одно. С ними ты можешь говорить сколько угодно откровенно. Можешь открыто спорить, и они примут это как знак уважения. Но в черном районе такое поведение воспринимают иначе.
– То есть я не имею права с ними спорить?
– Нет, дело не…
– Потому что мне не кажется, что все черные такие уж идеальные. Наверняка они сами часто спорят друг с другом.
– Я не говорил, что ты не имеешь права спорить с Тео Креншо. Я сам с ним сегодня поспорил.
– Что-то я не заметила.
– Я говорю о внутреннем отношении. Когда меня тянет с кем-то поспорить, я первым делом говорю себе: ты не знаешь всего. Быть может, Тео на собственном опыте убедился, что дела обстоят так, а не иначе, а я этого не понимаю. Вместо того чтобы рубить с плеча, я останавливаюсь и спрашиваю себя: “Почему он думает по-другому?” И слушаю, что он скажет. Возможно, мы с ним так и не придем к согласию в этом вопросе, но я хотя бы признал, что черным в нашей стране живется совсем не так, как белым.
Фрэнсис не возразила, и Расс робко понадеялся, что ему удалось до нее достучаться. У него были свои причины желать, чтобы она осталась в женском кружке, но из-за них эти его слова не становились менее искренними.
– У тебя добрая душа. Замечательная душа. Но вряд ли можно винить Тео за то, что он этого не разглядел. Если ты хочешь, чтобы он научился тебе доверять, постарайся изменить отношение. Для начала признай, что ты не знаешь, каково это – быть черным. И если тебе удастся исправиться, он обязательно заметит разницу.
Фрэнсис вздохнула так тяжко, что ветровое стекло запотело.
– Я поставила тебя в неловкое положение.
– Вовсе нет.
– Нет, поставила. Теперь-то я понимаю. Я снова пыталась всех осчастливить.
Расс лучился гордостью. Он, а не Тео, оказался прав насчет истинных намерений Фрэнсис.
– Ничего подобного, – ответил Расс. – Но в следующий раз не помешает извиниться перед Тео. Простое искреннее извинение порой творит чудеса. Тео хороший человек, хороший христианин. И если ты изменишь отношение к ним, он сразу это почувствует. Для меня важно, Фрэнсис, для меня очень важно, чтобы ты по-прежнему ходила к нам по вторникам.
Тончайший намек на то, что он гордится ею и надеется сблизиться с нею еще больше, но Расс опасался, что и этот намек покажется ей чересчур откровенным, – она действительно его поняла.
– Боже мой, преподобный Хильдебрандт, – ответила Фрэнсис, – что вы такое говорите.
Страсть нахлынула на него с такой силой, словно сулила разрядку. Расс вспомнил, что оставил пластинки с блюзами в кабинете: вот и предлог, чтобы привести Фрэнсис в церковь, и кто знает, какой оборот примут события в темноте его кабинета, если ему удастся сохранить спокойствие и не спохватиться слишком поздно. И, словно слившись воедино с “фьюри”, Расс направил его через заснеженную Пятьдесят девятую, изборожденную колеями.
Колеи оказались глубже, чем он ожидал. Они замедлили его ход, отправили его в боковой занос. На одно ужасное мгновенье Расс почувствовал, что ни руль, ни тормоза не слушаются его. Он беспомощно вцепился в руль, Фрэнсис вскрикнула, “фьюри” швырнуло на перекресток. Резкий удар, громкий стук, скрежет металла по металлу.
Установлено: доброта – обратная функция разума. Первый оратор, доказывающий это утверждение: Перри Хильдебрандт, средняя школа Нью-Проспекта.
