– Из-за Расса мне больше не стыдно. И из-за того извращенца. Я
Пышка посмотрела на свои пухлые ручки. За окном стемнело. Бормашины в стоматологических кабинетах вырабатывали запоздалые единицы боли.
– Вы говорили, ваша мать каталась с друзьями на лыжах, когда вы были беременны и нуждались в ее помощи, – сказала София. – Вас это не злит?
– Моя мать была кошмарной эгоцентричной алкоголичкой.
– Будем считать, вы ответили “да”. Еще вы рассказывали, что злились на сестру. Но ведь ваша семья обанкротилась из-за отца…
– Он это сделал из-за матери и Шерли.
– Он пошел на мошенничество и обманул вас. Потом вами воспользовался ваш продавец машин, хотя знал, что вы очень ранимы. Тот извращенец вытворял с вами такое, что словами не передать. Вы двадцать пять лет заботились о муже, а теперь он увлекся другой. При этом вы злитесь только на мать с сестрой. Вы догадываетесь, чего я не понимаю?
– Да, я не феминистка.
– Я вас к этому и не призываю. Я лишь прошу: постарайтесь увидеть себя такой, какая вы есть.
– Вижу, и это плохой человек.
– Мэрион, послушайте меня. – Пышка подалась вперед. – Знаете, что мне правда надоело слышать? Вот это ваше присловье.
– Но это правда.
– Да ну? Вы вырастили замечательных детей. Вы дали мужу больше, чем он заслуживает. Вы, как умели, заботились об отце. Вы заботились даже о сестре, когда она умирала.
– Это не я. Я играла роль. Настоящая я…
Она покачала головой.
– Так расскажите мне о вас настоящей, – подхватила София. – Вы сказали, она “плохая”, а какая еще? Какая она?
– Худая, – с нажимом проговорила Мэрион.
– Худая…
– Очень чувствительная. Грешит и не скрывает этого от Бога. Надеется, Он понимает: она грешит, чтобы чувствовать себя живой, но ей безразлично, простит Он ее или нет, потому что она не знает раскаяния. Пожалуй, она актриса, ей нужно внимание. Она не в своем уме, но совершенно безобидная. И никогда не пыталась покончить с собой.
На пышку слова Мэрион, казалось, не произвели впечатления.
– Ваша сестра была актрисой, – заметила она. – И вы говорили, что она была ненормальная и худая.
– Спасибо, что напомнили.
София сделала неопределенный жест, но от слов своих не отказалась.
– Шерли была озлобленная и испорченная, – сказала Мэрион. – И актриса из нее никакая.
– Ясно.
– Ту женщину, которую я описываю, озлобленной не назовешь.
– Ладно. Допустим, это вы и есть. Как вы думаете, что мешает вам быть таким человеком?
– А разве непонятно? Мне пятьдесят лет. Если я разведусь, это будет катастрофа. И даже если мне удастся как-то наладить жизнь, все равно мне нужно заботиться о детях, особенно о Перри. От последствий той жизни, которую я себе устроила, не сбежишь.
– Не подумайте, что я ловлю вас на слове. – София мило улыбнулась. – Но если настоящая Мэрион не знает раскаяния, какое ей дело до последствий?
– Вы же спросили о моих фантазиях.
– Наоборот. Любопытно, что вы истолковали мои слова именно так.
Терпения пышке было не занимать. Мэрион могла говорить с ней целую вечность, ходить вокруг да около, но так ни к чему не прийти. Пустая трата денег.
– А может, вам вовсе не обязательно выбирать что-то одно? – предположила София. – Может, вы сумеете приблизиться к себе настоящей и остаться хорошей матерью. Почему бы вам для начала не попробовать свои силы в городском театре? Вдруг что и получится.
Такой совет – разумный, сдержанный, “попробуй, вдруг получится” – Мэрион могла дать своим детям, но ей совершенно не улыбалось ходить вперевалку по сцене вместе с прочими обитателями зажиточного пригорода. Ей хотелось стать пылкой, худой, курить за кулисами, наблюдать за актерами, которые не справляются с ролью, чтобы в конце концов, потеряв терпение, выйти на сцену и показать им, как надо играть. Фантазия? Может, да, а может, и нет. Когда-то в Лос-Анджелесе Брэдли Грант, лежа на кровати, следил за ее игрой, точно завороженный.
– О чем вы думаете? – спросила София.
– Думаю, я уже отпущу вас домой.
– Да, я скоро пойду. Но, по-моему, мы…
– Нет. – Мэрион встала. – Мы с Рассом идем на прием для духовенства. Весело, правда?
Она подошла к двери, сняла с вешалки габардиновое пальто.
