Не так уж и плохо быть обычной. Приятно снова слышать птиц. Приятно, не смущаясь, надеть купальник, потому что сбросила почти все килограммы, которые планировала. Как приятно было бы провести целый день в Пасадене, еще раз навестить Джимми в доме престарелых, и пусть Антонио, который научился отлично готовить, снова сделает ужин. Какая неожиданная досада, что ей придется сесть в арендованную машину и ехать по шоссе.
Она уже не чувствовала нетерпения встретиться с Брэдли. Три месяца, охваченная нетерпением, сосредоточившись на том, чтобы похудеть и поехать в Лос-Анджелес, она почти не задумывалась, что будет, когда она туда попадет. Она довольствовалась тем, что представляла, как они молча встретятся глазами и горячечная страсть расцветет с новой силой. И когда Брэдли во втором письме пригласил ее в Пасадену, она не предвидела, как страшно окажется водить машину по здешним магистралям. Она настояла, что сама приедет к нему, потому что квартира Антонио в Пасадене явно не место для страсти, да еще Джадсон путается под ногами.
– Мам, посмотри на меня.
Джадсон, на соседнем шезлонге, в мешковатых плавках, устремил на нее объектив. Камера коротко застрекотала.
– Милый, почему ты не купаешься?
– Я занят.
– Весь бассейн в твоем распоряжении.
– Не хочу мокнуть.
Что-то встрепенулось в ее душе – то ли страх, то ли вина: воспоминание. Девушка в Ранчо-Лос-Амигос панически боялась прикосновения воды к коже.
– Я хочу посмотреть, как ты ныряешь. Покажешь?
– Нет.
Сгорбившись над камерой, он повернул ручку регулировки. Камера была сложновата для девятилетнего, она пыталась уговорить его не брать ее с собой в поездку. Пока летели из Чикаго, Джадсон, вместо того чтобы почитать книжку, беспрерывно возился с камерой, нажимал и крутил все детали, которые можно крутить и нажимать. То же и в Диснейленде. Пленки у него было всего на три минуты съемки, и он волновался, заметно переживал, что израсходует ее впустую, – то и дело вскидывал камеру, но не решался снимать, возился с настройками, хмурился. Она тоже волновалась из-за дороги, и курить ей хотелось больше, чем она позволяла себе в присутствии сына. В половине четвертого пленка все-таки кончилась. Деньги они потратили, в городке Дикого Запада так и не побывали, но Джадсон сказал, что с него хватит. На парковке Диснейленда, перед обратной дорогой в Пасадену, она выкурила две сигареты “Лаки страйк”.
– Убери камеру, – сказала она. – Хватит уже, наигрался.
Джадсон с театральным вздохом отложил камеру.
– Ты из-за чего-то расстроился?
Он покачал головой.
– Из-за меня? Из-за того, что я курю? Извини.
Снова запела иволга, желтая-прежелтая. Джадсон взглянул на птицу, потянулся было к камере, но спохватился.
– Милый, что случилось? Ты сам не свой.
Он помрачнел. К ней вернулся не только обычный слух: все чувства стали острее.
– Ты скажешь мне, что тебя тревожит?
– Ничего. Просто… ничего.
– Что случилось?
– Перри меня ненавидит.
В ней вновь шевельнулась вина, на этот раз отчетливее.
– Вот уж неправда. Перри любит тебя больше всех. Ты его любимец.
Джадсон скривил губы, точно сейчас расплачется. Она потянулась к его шезлонгу, прижала его голову к своей груди. Худенький, еще не знающий гормональных бурь, так и проглотила бы, но Мэрион почувствовала, что он пытается отстраниться. Старый лифчик обвис, и грудь ее в нем казалась похотливо-свободной. Мэрион выпустила Джадсона.
– Перри уже шестнадцать, – пояснила она. – Подростки часто говорят то, чего не думают. И то, что сказал тебе брат, вовсе не значит, что он не любит тебя. Я в этом уверена.
Джадсон смотрел все так же мрачно.
– Что-то случилось? Он чем-то тебя обидел?
– Велел оставить его в покое. И сказал плохое слово.
– Наверняка он это не всерьез.
– Еще он говорил, что его от меня тошнит. Он сказал очень плохое слово.
– Милый, мне очень жаль.
Она снова обняла его, на этот раз так, чтобы его голова оказалась у нее на плече.
– Я могу сегодня не ездить к другу. Останусь с тобой и Антонио. Хочешь?
Джадсон вывернулся из объятий.
– Не надо. Я его тоже ненавижу.
– Неправда. Никогда так не говори.
Он взял камеру, вновь принялся щелкать. Щелкать. Щелкать. Прежде ей не приходилось волноваться за Джадсона, но его увлеченность камерой напомнила ей собственную нездоровую увлеченность. Вдруг, ни с того ни с сего, ей привиделся образ столь явственный, что она содрогнулась: ей привиделось, как близкий ей по духу мужчина ложится на нее и она безудержно раскрывается ему навстречу. Купальник на ней висит, она похудела на тридцать фунтов ради него, просто безумие. Ах, облегчение одержимости, блаженно изгоняющее вину. Внутренний выключатель никуда не делся, и она по-прежнему может им щелкнуть.
– Джадсон, – сказала она с бешено бьющимся сердцем, – ты меня извини, я сама не своя. Мне жаль, что Перри тебя обидел. Ты точно не хочешь, чтобы я осталась здесь, с тобой?
– Антонио обещал поиграть со мной в “Монополию”.
– Ты не хочешь, чтобы я осталась?
