– Ты все еще боишься этого молодого олуха Джарида? – спросил Насин, заворачивая свою лошадь вслед за Эленией. – Он не имеет права досаждать тебе. Победил сильнейший, и он должен признать это. Я вызову его на поединок! – Его рука, состоявшая словно из одних костей, что было ясно видно даже в обтягивающей ее красной перчатке, зашарила по боку в поисках меча, который он, скорее всего, не вытаскивал уже лет двадцать. – Я прирежу его как собаку за то, что он испугал тебя!
Эления искусно маневрировала Рассветным Ветром, так что они описывали круг вокруг Дженни, которая бормотала извинения перед Насином и делала вид, что пытается убрать свою кобылу с его пути, на самом деле преграждая его. Мысленно Эления добавила немного вышивки на платья, которые она купит горничной. Каким бы помешанным он ни был, Насин мог в мгновение ока оставить медовые выражения куртуазной любви и облапить ее как последнюю подавальщицу в таверне. Этого Эления во второй раз не вынесла бы, особенно на людях. Описывая круги, она изобразила озабоченную улыбку на своем лице, хотя, по правде говоря, улыбка стоила ей большего усилия, чем озабоченность. Если этот старый дурак вынудит Джарида убить его, это может все разрушить!
– Ты же знаешь, Насин, я не выношу, когда мужчины сражаются из-за меня. – Ее голос звучал напряженно и взволнованно, но Эления не пыталась скрыть это. Напряженно и взволнованно – как раз то, что нужно. – Как могу я любить человека, руки которого в крови?
Горе-лорд нахмурился, глядя на нее и задрав свой длинный нос, так что она начала уже думать, не зашла ли слишком далеко. Он был безумнее зайца по весне, но не во всем. И не всегда.
– Я не знал, что ты настолько… чувствительна, – произнес наконец он, не прекращая своих попыток объехать Дженни. Его изможденное лицо просветлело. – Но я должен был догадаться. С этого момента я буду помнить это. Пусть Джарид живет. До тех пор, пока не будет досаждать тебе.
Внезапно он уставился на Дженни, словно только что ее заметил, и с раздраженной гримасой высоко занес руку, сжимая ее в кулак. Полная горничная отчетливо съежилась, ожидая удара, но не отъезжая в сторону, и Эления заскрежетала зубами. Платье, вышитое шелком, – определенно неподходящий наряд для горничной, но Дженни заслужила его.
– Лорд Насин, я искала вас повсюду! – раздался жеманный женский голос, и кружение прекратилось.
Эления вздохнула с облегчением, когда Аримилла выехала из сумерек в сопровождении своей свиты, и тут же подавила приступ ярости оттого, что почувствовала облегчение. Аримилла, в чересчур изысканно расшитом зеленом шелковом платье с кружевами на вороте и запястьях, была низкорослой пухлой женщиной с пустой улыбкой и карими глазами, всегда широко раскрытыми от преувеличенного интереса, даже когда интересоваться было нечем. Хотя Аримилла не блистала умом, она обладала достаточной сообразительностью, чтобы понимать, в чем заключается ее выгода, и не хотела упустить своего. По-настоящему ее волновало только собственное благополучие и доходы, чтобы его обеспечить, и занять трон она желала по одной-единственной причине: королевская казна способна обеспечить гораздо большее благополучие, чем доходы любой верховной опоры. Ее свита была еще больше, чем у Насина, хотя лишь половину составляли дружинники со значками ее Дома. Остальные были по большей части льстецы и прихлебатели, лорды и леди из младших Домов и все, кто готов был лизать Аримилле руку за позволение понежиться в лучах ее власти. Она любила, когда перед ней заискивали. Ниан тоже была здесь, она держалась с краю вместе со своими людьми и горничной, внешне холодная и вновь овладевшая собой. Но, однако, она держалась подальше от Жака Лунолта, сухощавого мужчины в этой шутовской тарабонской вуали, закрывавшей огромные усы, и конической шапочке, поднимавшей капюшон его плаща на смехотворную высоту. К тому же он слишком много улыбался. Он вовсе не выглядел человеком, способным заставить кого-либо ползать на коленях с помощью всего лишь нескольких веревочек.
– Аримилла… – промолвил Насин смущенным тоном, а затем нахмурился, глядя на свой занесенный кулак, словно удивленный тем, что тот оказался поднят. Опустив руку на луку своего седла, он, лучась улыбкой, взглянул на женщину. – Аримилла, моя дорогая, – с теплотой сказал он. Но с теплотой иного рода, чем обычно обращался к Элении.
По-видимому, он каким-то образом вбил себе в голову, что Аримилла его дочь, причем любимая. Однажды Эления слышала, как он в течение долгого времени вспоминал при ней о ее «матери», своей бывшей жене, которая вот уже тридцать лет как умерла. Аримилла умудрялась как-то поддерживать разговор, хотя, насколько знала Эления, она никогда не встречалась с Миделле Кирен.
