Подобно Совету и ее кабинету, палатка Эгвейн стояла среди небольшого пустого пространства, к ней вели отдельные деревянные мостки. Ближайшие палатки стояли в дюжине спанов от нее, чтобы создать Амерлин некую приватность. Во всяком случае, именно так предполагалось при планировке. И что теперь могло даже быть правдой. Эгвейн ал’Вир несомненно больше не была ненужной. Палатка была небольшой, меньше четырех шагов вдоль стороны, и заставлена изнутри. Четыре окованных медью сундука с одеждой выстроились вдоль одной из стенок, кроме них, здесь стояли две походные койки, крошечный круглый столик, бронзовая жаровня, умывальник, высокое зеркало, один из немногих настоящих стульев в лагере. Простой, с небогатой резьбой, занимавший слишком много места, он все же был очень удобен, и истинной роскошью было читать, сидя на нем скрестив ноги. Когда у Эгвейн оставалось время для чтения чего-нибудь приятного. Вторая кровать предназначалась для Халимы, и девушка удивилась, что той еще нет. Однако палатка не была пуста.
– Вы ничего не ели, мать, кроме хлеба на завтрак, – сказала Чеза несколько упрекающим тоном, когда Эгвейн вошла через откинутые полога палатки. Крепкая, в простом сером платье, горничная Эгвейн сидела на парусиновом стуле, штопая чулки при свете масляной лампы. Она была хорошенькой, седина еще не прокралась в ее волосы, но иногда казалось, что Чеза прислуживает ей целую вечность, а не с Салидара. Конечно, у нее были все привилегии старой служанки, включая и право бранить хозяйку. – Насколько я знаю, вы ничего не ели с полудня, – продолжала она, держа белоснежный чулок, чтобы рассмотреть заплату, сделанную на пятке. – А ваш обед остыл на столе уж час назад. Никто меня не спрашивает, но спросили б – я бы сказала, что все ваши мигрени от недоедания. Вы слишком тощая.
С этими словами она отложила чулок поверх корзины с рукоделием и встала принять плащ у Эгвейн. И воскликнула, что Эгвейн холодна как ледышка. Вот и еще причина для мигрени, по ее мнению. Айз Седай расхаживали, не обращая внимания ни на ледяную стужу, ни на удушающую жару, но тело-то все равно знало об этом. Лучше укутаться потеплее. И носить красное. Все знают, что красное – самое теплое. И поесть – тоже помогает. На пустой желудок всегда пронимает дрожь. Вот ее никогда не видели дрожащей.
– Спасибо, мать, – весело ответила Эгвейн, заслужив мягкий смешок. И удивленный взгляд. Несмотря на все послабления, Чеза была поборником пристойности, рядом с ней Аледрин казалась небрежна. По духу по крайней мере, если уж не по букве. – У меня нынче не болит голова, спасибо за твой чай. – Возможно, дело и вправду было в чае. Каким бы противным на вкус он ни был, это не хуже, чем просидеть все заседание Совета, длящееся добрых полдня. – Да я не слишком и голодна, по правде. Булочки будет достаточно.
Конечно, все было не так просто. Отношения между госпожой и служанкой никогда не бывают простыми. Живешь рука об руку, она видит тебя с худшей стороны, знает все твои недостатки и слабости. От горничной не спрячешь ничего. Чеза все время бормотала что-то себе под нос, помогая Эгвейн разоблачиться, а затем и укутаться в халат – красного шелка, окаймленный пенным мурандийским кружевом и расшитый летними цветами, подарок от Анайи. Затем Эгвейн позволила снять льняную скатерть, укрывавшую поднос, стоявший на маленьком круглом столике.
Чечевичная похлебка в миске загустела, но чуточку Силы помогло справиться с этим, и с первой ложкой Эгвейн обнаружила, что аппетит у нее все-таки есть. Она съела все до крошки, и кусок белого с голубыми прожилками сыра, и несколько сморщившихся оливок, и две хрустящие коричневые булочки, хотя из них и пришлось вынимать долгоносиков. Ей не хотелось слишком рано ложиться спать, так что она выпила лишь один кубок вина с пряностями, которое тоже нуждалось в подогреве и чуточку горчило, но Чеза сияла от одобрения, словно Эгвейн подчистила поднос. Оглядев блюда, пустые, если не считать косточек от оливок да крошек, девушка осознала, что так оно и было.
Эгвейн устроилась на своей узкой койке, накрывшись двумя мягкими шерстяными одеялами и стеганым одеялом из гусиного пуха, натянув их до подбородка, а Чеза тем временем убрала поднос и остановилась у выхода из палатки:
– Хотите ли вы, чтобы я вернулась, мать? Если у вас случится мигрень… Видно, та женщина нашла себе компанию, а то бы давно появилась. – В словах о «той женщине» звучало открытое презрение. – Я могу заварить еще чайник того чая. Я добыла его у коробейника, который говорил, что это лучшее средство от мигреней. Да и от суставов и желудочных расстройств.
– Чеза, ты и впрямь думаешь, что она такая ветреница? – пробормотала Эгвейн. Почти согревшись под покровами, она почувствовала сонливость. Ей хотелось спать, но еще не теперь. Мигрени, и суставы, и желудок? Найнив смеялась бы до слез, услышав такое. В конце концов, может, ее головную боль разогнала вся эта болтовня восседающих. – Халима заигрывает, но не думаю, чтобы у нее когда-то заходило дальше флирта.
Чеза помолчала, поджав губы.
