– Ты должен сделать хоть что-нибудь, – проговорила Мин, обхватив себя руками. – Аура Логайна по-прежнему говорит о славе, даже сильнее, чем прежде. Возможно, он до сих пор считает себя настоящим Драконом Возрожденным. И есть что-то… темное… в тех образах, что я увидела вокруг лорда Даврама. Если он обратится против тебя или умрет… Я слышала, как один из солдат говорил, что лорд Добрэйн может умереть. Если ты потеряешь хотя бы одного из них, это будет большим ударом. Если потеряешь всех троих, у тебя может уйти год на то, чтобы оправиться.
– Если ты видела это, значит это случится. Я должен делать то, что могу, Мин, а не волноваться о том, чего не могу.
Она наградила его одним из тех взглядов, которые женщины имеют в большом количестве, словно он пытался спорить с ней.
Кто-то поскребся в дверь, и он повернул голову, а Мин пошевелилась, меняя стойку. Он подозревал, что она вытащила из рукава метательный нож и теперь прячет его у запястья. Эта женщина носит с собой больше ножей, чем Том Меррилин. Или Мэт. Краски взвихрились в его голове, почти сложившись в образ… Чего? Человека на сиденье фургона? В любом случае это было не то лицо, которое иногда возникало в его мыслях, и вся картина пропала в мгновение ока, без намека на головокружение, обычно сопровождавшее появление того лица.
– Войдите, – произнес Ранд, вставая.
Элза, войдя, раскинула вокруг свои темно-зеленые юбки в элегантном реверансе, ее глаза ярко пылали. Привлекательная и холодно-самодовольная, как кошка, она, казалось, едва замечала Мин. Из всех сестер, принесших ему клятву, Элза была самой преданной. Единственной, кто был ему предан, пожалуй. У других были свои причины клясться ему в верности, свои объяснения, и, разумеется, у Верин и тех сестер, которые нашли его у Колодцев Дюмай, не было другого выбора при встрече лицом к лицу с та’вереном; но Элза, несмотря на внешнюю холодность, казалось, пылала внутри страстным желанием, чтобы он встретил Тармон Гай’дон.
– Вы просили, чтобы вам дали знать, когда придет огир, – произнесла она, не отрывая взгляда от лица Ранда.
– Лойал! – радостно вскрикнула Мин, проносясь мимо Элзы и на бегу засовывая нож обратно в рукав; Айз Седай моргнула при виде блеснувшего клинка. – Я чуть не убила Ранда за то, что он позволил тебе уйти в свою комнату до того, как я тебя увидела!
Узы говорили, что она не имела в виду того, что сказала. Не совсем.
– Благодарю, – сказал Ранд Элзе, прислушиваясь к веселому шуму, доносившемуся из гостиной, – к звонкому смеху Мин и сокрушительным раскатам огирского хохота, словно смеялась сама земля. Удар грома прокатился по небу.
По-видимому, преданность Айз Седай распространялась до желания знать, что он скажет Лойалу, поскольку ее губы сжались и она немного помешкала, прежде чем сделать еще один реверанс и выплыть из спальни. Краткая пауза в звуках веселья означала, что она проходит через гостиную, а их возобновление – что она вышла за дверь. Лишь теперь он прикоснулся к Силе. Он старался, чтобы никто не видел его, когда он это делает.
Пламя затопило его, более жаркое, чем само солнце, и холод, по сравнению с которым сильнейший мороз показался бы весной, они смешались в яростном вихре, вытеснившем из сознания Ранда бурю за окном, угрожая смести его в мгновение ока, если он потеряет бдительность. Обнимать саидин значило вести войну за выживание. Но зеленые карнизы вдруг показались зеленее, чем раньше, чернота его куртки чернее, золото вышивки более золотистым. Он мог видеть трещинки в резьбе на столбиках кровати, небольшие отметины, оставленные инструментом резчика много лет назад. Обнимая саидин, он чувствовал себя так, словно был до этого наполовину слеп и глух. Но это было еще не все, что он чувствовал.
«Чистая, – прошептал Льюс Тэрин. – Снова чистая и незамутненная».
Так оно и было. Порча, извращавшая мужскую половину Силы со времен Разлома Мира, исчезла. Но однако, это не прекратило приступов тошноты, поднимавшейся в Ранде, жестокой потребности сложиться пополам и опорожнить желудок на ковер. Комната, казалось, на мгновение закружилась вокруг него, и, чтобы удержаться на ногах, ему пришлось опустить руку на один из кроватных столбиков. Он не понимал, почему ему приходится ощущать эту тошноту после того, как порча пропала. Льюс Тэрин тоже не понимал – или не говорил. Но именно из-за тошноты он не позволял никому видеть, как он обнимает саидин, если мог это устроить. Элза, возможно, горела желанием, чтобы он дожил до Последней битвы, но слишком многие хотели видеть его падение, и не все из них были приспешниками Темного.
