– Скажи кому-нибудь, пусть оботрут Трудягу, – глухо сказал он, бросая Даннилу поводья.
Гэалданская часть лагеря не могла более не походить на грубые навесы и беспорядочно разбросанные палатки двуреченцев. Островерхие парусиновые палатки стояли стройными рядами, перед входом у большинства из них стояли составленные в козлы копья со стальными наконечниками, а сбоку были привязаны оседланные лошади, готовые к езде. Единственными беспорядочными движениями, которые можно было здесь увидеть, было подергивание лошадиных хвостов и трепетание под холодным ветром длинных вымпелов на копьях. Тропки между палатками были все одинаковой ширины, а через ряды костров хоть сейчас проводи прямую линию. Даже сгибы в парусине палаток, по которым они складывались, когда лежали на дне повозок, пока не начались снегопады, располагались все на одном уровне. Все здесь было аккуратно и упорядоченно.
Запах овсяной каши и вареных желудей висел в воздухе; некоторые из людей в зеленых куртках выскребали пальцами с оловянных тарелок последние крохи полуденной трапезы. Другие уже мыли котлы. Ни в ком не было ни следа напряжения. Они просто ели и исполняли повседневную работу, примерно с одинаковым удовольствием. Это просто было нечто, что должно быть сделано.
Большая группа людей собралась вокруг заостренных кольев, отмечавших дальнюю границу лагеря. Не более половины из них были в зеленых куртках и начищенных кирасах гэалданских конных копейщиков. У некоторых из остальных были копья в руках или мечи, привешенные к поясу поверх измятых курток. Одежда этих людей варьировалась от тонкого шелка или доброй шерсти до обносок и тряпок, но ни одного из них нельзя было назвать чисто одетым, разве что по сравнению с Со Хабором. Людей Масимы всегда опознаешь, даже со спины.
Еще один запах донесся до Перрина, когда он подошел к собравшимся. Запах горелого мяса. Слышался также приглушенный звук, который он старался не слышать. Он начал проталкиваться сквозь толпу; солдаты оборачивались и неохотно уступали дорогу, люди Масимы пятились, бормоча что-то насчет желтых глаз и порождений Тени. И в том и в другом случае его пропускали.
Четверо высоких мужчин, с рыжими или светлыми волосами, в серо-коричневых кадин’сор, лежали на земле, их запястья были притянуты ремнями к лодыжкам за спиной, а под локти и колени привязали крепкие палки. Они были избиты, с окровавленными лицами, во ртах торчали тряпичные кляпы. Пятый был обнажен, распялен между четырьмя крепкими кольями, вбитыми в землю, и растянут так сильно, что жилы проступили под кожей. Он дергался, насколько позволяли путы, и вопил от боли, однако его крики заглушались забивавшими его рот тряпками. На животе у него маленькой кучкой лежали тлеющие угли, над ними поднимался слабый дымок. Вот откуда тот самый запах горелой плоти, который уловил нос Перрина. Угли пригорали к натянувшейся коже, и каждый раз, когда его рывки сбрасывали один из них, парень в грязной зеленой шелковой рубахе, сидящий, ухмыляясь, на корточках подле него, заменял упавший уголек другим, аккуратно доставая его щипцами из стоящего рядом горшка, снег вокруг которого протаял, образовав на земле грязный круг. Перрин знал этого парня. Его звали Хари, и он любил отрезать у людей уши, нанизывая их на кожаную тесемку. Мужские уши, женские уши, детские уши – для Хари это не имело значения.
Не раздумывая, Перрин шагнул вперед и пинком сбил кучку углей с живота распяленного. Некоторые из них попали в Хари, который отпрыгнул назад с испуганным воплем, превратившимся в вой, когда его рука угодила в горшок с углями. Он опрокинулся набок, схватив обожженную руку другой и бросая на Перрина ненавидящие взгляды, – хорек в человеческом обличье.
– Дикарь дурит нам головы, Айбара, – произнес Масима. Перрин даже не заметил, что тот тоже стоит среди собравшихся. В его темных лихорадочных глазах гнездилось презрение. Запах его безумия проникал даже сквозь вонь горелой плоти. – Я знаю их. Они делают вид, что им больно, хотя не чувствуют боли… не так, как остальные люди. Нужно уметь причинить боль камню, чтобы заставить одного из них разговориться.
Арганда, стоявший выпрямившись подле Масимы, сжимал рукоять своего меча с такой силой, что рука дрожала.
– Может быть, ты хочешь потерять свою жену, Айбара, – прохрипел он, – но я не потеряю свою королеву!
– Это необходимо, – сказал Айрам, наполовину уговаривая, наполовину требуя. Он стоял с другой стороны от Масимы, комкая в кулаке край своего зеленого плаща, словно для того, чтобы не вытащить меч из-за спины. Его глаза пылали почти так же, как у Масимы. – Ты сам учил меня, что мужчина делает то, что должен сделать.
Перрин заставил себя разжать кулаки. То, что необходимо сделать, ради Фэйли.
