Перрин нахмурился. Неужели она думает, что он чувствует себя виноватым? Когда на другой чаше весов находится жизнь Фэйли, тревоги Со Хабора не сдвинут стрелку даже на волос. Однако он повернул своего гнедого так, чтобы смотреть на серые городские стены по ту сторону реки, а не на пустые глаза ребятишек, укладывавших в стопы вывернутые и выбитые мешки. Человек делает то, что он может. Что он должен.
– У Анноуры есть мнение о том, что здесь происходит? – пробурчал Перрин.
Он говорил тихо, но почему-то у него не было сомнений, что Айз Седай услышала его.
– Я не имею ни малейшего понятия, что думает Анноура, – ответила Берелейн, даже не пытаясь понизить голос. Она не только не заботилась о том, что ее могут услышать, она хотела, чтобы ее услышали. – Она не такая общительная, как была когда-то. Какой я ее когда-то считала. Пусть сама латает то, что порвала.
Без единого взгляда на Айз Седай она развернулась и поехала прочь.
Анноура осталась, глядя немигающим взором на Перрина:
– Ты, конечно, та’верен, но все же ты – лишь нить в Узоре, так же как и я. В конце концов, даже Дракон Возрожденный – лишь нить, вплетенная в Узор. Даже нить та’верена не может выбирать, где и как ей быть вплетенной.
– Эти нити – люди, – устало произнес Перрин. – Возможно, иногда люди не хотят, чтобы их вплетали в Узор, не спросив у них.
– А ты думаешь, есть какая-то разница?
Не ожидая ответа, Анноура отпустила поводья и погнала свою длинноногую бурую кобылу вслед за Берелейн, послав лошадь в галоп так, что плащ вздулся у нее за плечами.
Она оказалась не единственной Айз Седай, кому хотелось переговорить с Перрином.
– Нет, – твердо ответил он, выслушав Сеонид и похлопывая Трудягу по шее. Впрочем, на этот раз успокаивать следовало не коня, а всадника. Он хотел оказаться подальше от Со Хабора. – Я сказал – нет, значит – нет.
Айз Седай сидела, выпрямившись в седле, – бледная маленькая женщина, вырезанная изо льда. Не считая того, что глаза ее были темными пылающими углями, и от нее буквально несло с трудом сдерживаемой яростью. Сеонид была мягкой как масло с Хранительницами Мудрости, но он не был одной из Хранительниц Мудрости. Смуглое лицо Алхарры позади нее было каменным, седина присыпала его кудрявые черные волосы как изморозь. Лицо Винтера над завитыми усами было красным. Им приходилось принимать то, что происходило между их Айз Седай и Хранительницами Мудрости, но Перрин не был… Порыв ветра распахнул их меняющие цвет плащи, оставив руки свободными, чтобы вытащить мечи в случае нужды. Хлопая на ветру, плащи переливались оттенками серого и коричневого, голубого и белого. Неприятное ощущение в желудке рассасывалось, когда Перрин не видел, как часть человека исчезает под ними. Почти рассасывалось.
– Если будет нужно, я пошлю Эдарру, чтобы она привела тебя обратно, – предупредил он.
Ее лицо оставалось холодным, глаза по-прежнему пылали, однако по телу пробежала дрожь, качнув маленький белый камень у нее на лбу. Не из страха перед тем, что Хранительницы Мудрости сделают с ней, если ее придется силой приводить обратно; просто из-за оскорбления Перрина, сделавшего ее запах острым, как шип терновника. У него начинало входить в привычку оскорблять Айз Седай. Вряд ли благоразумно усваивать подобные привычки, но другого выхода он не видел.
– А ты? – спросил он Масури. – Ты тоже хочешь остаться в Со Хаборе?
Худощавая Айз Седай была известна манерой говорить напрямик, как Зеленая, несмотря на то что была Коричневой, но сейчас она лишь сказала спокойно:
– А за мной Эдарру ты разве не пошлешь? Есть много способов служить, и мы не всегда можем избирать те пути, которые нам нравятся.
Если подумать, это было сказано довольно откровенно, в каком-то смысле. Перрин по-прежнему не имел ни малейшего понятия, зачем она втайне посещала Масиму. Подозревает ли она, что он знает об этом? Лицо Масури было ничего не выражающей маской. На лице Кирклина застыло скучающее выражение, теперь, когда они покинули стены Со Хабора. Он выглядел так, словно мешком сидит в седле – хотя на самом деле сидел прямо, – ни о чем в мире не беспокоясь и без единой мысли в голове. Но лишь круглый дурак поверил бы в беззаботность Кирклина.
Солнце поднималось все выше; горожане продолжали механически работать, как люди, желающие потеряться в сиюминутных заботах, боясь, что воспоминания вернутся к ним, когда они закончат. Перрин решил, что Со Хабор делает его слишком впечатлительным. Однако он думал, что прав. Воздух за стенами по-прежнему выглядел слишком тусклым, словно темная туча нависала над городом.
