Шаров первым художественно освоил эту многоматричность отечественной истории. Она потому и движется по кругу, что один слой значений перекодируется в другой, один пласт времени просвечивает через другой. То, что тормозит прогресс, идет на пользу мифотворчеству. Эта само– повторяемость, глубинная цикличность российской истории становится у Шарова мощным орудием художественной герменевтики, искусства многослойной интерпретации. Его книгам предстоит долгая жизнь переосмысления у все новых поколений читателей.
Эссеистика – органическая часть творчества Шарова, поскольку и романы его глубоко эссеистичны. Размышления автора и героев встраиваются в исторический сюжет и по сути движут его. Ведь сама история, по Шарову, это коллективная фантазия народов, опыт воплощения их метафизических дерзаний, их надмирной миссии, в тайну которой стараются проникнуть герои – мыслители, мечтатели, учителя, вожди, пророки.
И если романы Шарова содержат множество эссеистических отступлений (писем, проектов, набросков философских и религиозных учений), то эссеистика сосредоточена на проблемах истории, то есть прорабатывает концептуально то, что в романах происходит сюжетно. Не случайно значительный по объему фрагмент романа «След в след» – о революциях, совершаемых в России самой властью, которая отчуждает и завоевывает собственный народ, – был впоследствии выделен в самостоятельное эссе «Верхов
Второй сборник «Перекрестное опыление» представляет собой новый виток размышлений об истории, воплощенной не только в событиях, но и в людях, – и прежде всего в его отце, писателе Александре Израилевиче Шарове (1909–1984).
Я хорошо помню, как сам Володя рассказывал об отце, за которого он чувствовал своего рода семейную художественную ответственность: дописать то, что отец не успел, не смог под бременем своей эпохи. Чувство истории, очень личное, вырастало у Володи из отношения к своему роду, к предкам – участникам, попутчикам и жертвам революции, ко всем этим бундовцам, марксистам, ученым, технологам, юристам, писателям, журналистам, которые все яснее осознавали апокалиптическую ярость и беспощадность Левиафана, которому были вынуждены служить.
По устным рассказам Володи, сочетающим грусть и насмешку, легко было почувствовать ту историческую эмоцию, которая главенствует и в его прозе: это удивление перед выкрутасами истории, делающими ее фантастичнее любой фантазии. История – не то, что было, а то, что сами люди делают с собой и друг с другом. Это поле непрерывных экспериментов, попыток превратить свою и чужую жизнь в способ доказательства самых невероятных идей, потому что только невероятное, когда оно сбывается, имеет наивысшую информационную и мессианскую ценность. Именно об этом, чудесном и чудовищном, слагаются предания, пишутся хроники, создаются теории и пророчества. На лице Володи, когда он рассказывал об этом, вдруг проступало выражение сарказма и хитрости, ему лично совсем не свойственной, но призванной обозначать хитрость самой истории, которая знает о нас такое, чего мы сами о себе еще не знаем, а может быть, не узнаем никогда.
Российская история в этом плане особенно фантастична, поскольку она не подвластна законам экономической и социальной эволюции, но, словно Афина из головы Зевса, выходит из головы своих правителей, как набор идей, химер, галлюцинаций, подлежащих исполнению. Именно марксизм-ленинизм, более всего настаивавший на соблюдении «объективных» законов истории, оказался источником их попрания, чудовищных скачков и несообразностей исторического процесса. В шаровской эссеистике этот гротеск и сарказм истории – не только самоистребляющая динамика таких эпох, как опричнина, Смута, время народовольцев и террористов, революция и вся история СССР, – но и жизнь его предков, и прежде всего отца.
Вот одна из исторических причуд, взрывных по смыслу, которыми пестрит шаровская эссеистика. В конце 1930-х гг. Шаров-старший участвовал в первом зимнем трансарктическом перелете Москва – Уэлен (крайняя западная точка Чукотки и вообще Евразии). «Экипаж прошел весь маршрут, когда недалеко от Уэлена прямо в воздухе у них отвалился один из моторов. Сели чудом. Но настоящим чудом отец считал не эту аэродромную посадку, а поломку самолета, так как, долети они до Портленда, их по возвращении неминуемо расстреляли бы как американских шпионов». Такова эта ирония времени, когда крушение самолета могло считаться щедрым подарком судьбы, спасающим от другой, более страшной участи.
