В материале, переданном в тот же день Мурсалимовым, говорилось следующее: "Дело о крестьянине Андрее Чекотило, — писал военный прокурор Одесского окружного суда. — На основании статьи 120 из XXIV книги Свода Военных постановлений 1869 года, издание 3-е, предлагаю суду обвинительный акт по делу о крестьянине Чекотило Андрее, содержащемся в Севастопольской тюрьме…
Вещественные доказательства: револьвер системы "Браунинг" с 8 пулями, ножны от кинжала, кушак и две пуговицы — опечатаны и сданы на хранение в полицейское управление.
Вызываемые лица: 1. Мещанский староста Долгунов М.К., 2. Письмоводитель мещанской управы Н.Е. Леопарди, 3. Крестьянка В.А. Пичунова, 4. Итальянский подданный И.П. Желябин и пристав Н.Е.
ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ: Андрей Маркович Чекотило, 20 лет, предан Одесскому военному окружному суду временным севастопольским генерал-губернатором в порядке пункта 7 статьи 19 за нарушение правил о местности, объявленной на военном положении…
…Находясь на жительстве в городе Севастополе, вступил в местное отделение сообщества, именующего себя "Российской социал-демократической рабочей партией" и преследующей цель ниспровержения существующего в России общественного строя, и принадлежал к таковому сообществу в день задержания, что предусмотрено 1-й частью 126 статьи Уголовного Уложения, и в том, что он, Чекотило, с крестьянином Захаром Прокофьевым и двумя другими необнаруженными следствием лицами 28 июля сего года ворвались в кабинет старосты Севастопольской мещанской управы Долгунова. При этом Чекотило потребовал от Долгунова и его письмоводителя Леонарди выдачи им денег и паспортных бланков во имя революционного движения…"
— Вот же врут, а! — засмеялся Чекотило. — Я даже и в управу тогда не заходил, так как на мне лежала обязанность охранять действия наших боевиков… И не вмешайся этот кузнец Зорькин, в кузнице которого я было укрылся от преследования городовых, власти бы даже фамилии моей не узнали, не то что в лицо посмотреть… Плюнуть им в глаза, что ли, как вы думаете? И этот Долгунов, брехун настоящий…
Никита прервал расходившегося Чекотило и разъяснил ему содержание полученного от Нины Николаевны письма. И оба они пришли к убежденному выводу, что Чекотило должен на себя взять ответственность за операцию по изъятию паспортных бланков из мещанской управы, не называть ни одного товарища, связанного с этим делом.
— Но лучше всего, дорогой мой друг, — сказал Кабанов, когда уже подали сигнал вечерней проверки, — лучше всего, если мы организуем побег и оставим стены этой печальной обители еще до суда…
И после этого все их помыслы насчет побега стали как бы главной пружиной их ума и души. Они вели разведку, обсуждали при всяком удобном случае те или другие варианты плана побега, писали об этом на волю шифровки, получали оттуда советы, необходимые сведения.
— Следи за волчком, — предупредил Никита сокамерника, — а я осмотрю двор с высоты нашего оконца.
Потоптавшись у покрытой, как леопард, коричневыми пятнами сырости стены с высоко поднятым окном, Кабанов встал на пододвинутую табуретку, изловчился и вскочил на покатый подоконник.
Через засиженное мухами и затянутое пылью не протираемое месяцами стекло, хотя и туманно, все же виднелась вдали калитка с прорезанным в ней оконцем. Через это оконце, перекрытое решеткой, дежурный надзиратель осматривал подошедших с передачей или приведенных конвоирами людей, лишь после чего открывал им ворота или высылал помощника для сопровождения пришедших по назначению.
К калитке примыкал один из двориков, обсаженный по краям тополями. Внутренняя территория дворика была вытоптана и походила на лысину очень старого человека с дряблой посеревшей кожей. Кое-где змеились трещинки, а возле них — жесткими ежиками желтела травка.
Часовой с ружьем на руке расхаживал по диагонали из одного угла дворика до другого. Он казался спокойным и даже добрым, улыбаясь чему-то пришедшему на память. Может быть, вспомнилась жена или ребенок, смешно топающий в своем первом робком шаге. И вдруг часовой как-то странно дернулся, будто внезапная смертельная злость пронзила его своим током. Молниеносно было вскинуто ружье. Сверкнуло острое желтое лезвие огонька в опухоли синего дыма у дула ружья.
Чекатило, наблюдавший за волчком, услышал выстрел и визг щелкнувшей об откос окна и отрикошетившей в сторону пули. Кабанов же, замерев в психологическом очаровании, продолжал стоять. Тогда солдат снова вскинул ружье.
Чекотило не видел это, но знал по опыту, почему и с криком бросился на табуретку, с силой рванул Кабанова за рукав и закричал:
— Да бросьте вы испытывать судьбу! — Они оба упали, выстрел запоздал на какую-то долю секунды. Но пуля на этот раз влетела в камеру и воткнулась в потолок, откуда посыпалась белесая пыль. — Неужели вас не страшит, что уже пятеро из нашего корпуса поплатились за любопытство и осмотр тюремного двора через окно камеры? Вчера часовой ранил старосту артели политических, а сегодня мог бы и вас убить!
Чувствуя правоту Чекотило, Кабанов промолчал.
