"Ваша задача — судить беспощадно. Революцию сиим процессом напугаем изрядно. Но мы должны проявить единство и твердость, твердость и единство суда, прокуратуры, следственных органов. Отбросьте всякие разговоры о гуманности и законности. С этими категориями либерализма мы не одолеем бунтовщиков. Для нас же и для императора главное состоит в одолении".
На судебное заседание в здании 28 Флотского экипажа солдаты и матросы шли без пропусков, по спискам и повесткам. Одну из таких повесток Нина Николаевна Максимович вручила Гаврюхе вместе с листовками, которые надо было разбросать в зале судебного заседания.
— Это важное поручение партии, — напутствовала она. — Надеюсь, не побоитесь?
— А нам чего? — улыбнулся Гаврюха, распихивая листовки по карманам. — Голова наша все равно уже в залоге, а выкупить ее не за что. Только и надежды, что на революцию…
Еще по пути во Флотский экипаж, встречая друзей и шагая вместе с ними, Гаврюха роздал почти весь запас листовок и договорился, что друзья разбросают листовки в зале, когда он подаст к этому сигнал высоко поднятыми над головой обеими руками.
В зал Гаврюха вошел вместе с ефрейтором Костей Анпиловым. И сели они на скамье рядом. Уже было тесно от матросов и солдат. Рокот голосов, будто морской прибой, перекатывался от стены до стены.
Пустующее возвышение было отделено от зала сплошной решеткой из толстых железных прутьев. Специально ее поставили, готовясь к суду над народом.
Сквозь серую густоту прутьев виден огромный стол под зеленым сукном. Посверкивали за ним высоченные спинки кресел в инкрустациях и позолоте.
У стола, суетливо раскладывая бумаги и папки, быстренько шагал лысый чиновник в военном мундире. Временами он опасливо посматривал в зал и на решетку, будто выверяя, достаточно ли она прочна, если вдруг из зала хлынет людской разгневанный прибой.
— Вот оно как, держат нас, как в зверинце, — повернув к Гаврюхе скуластое небритое лицо, усмехнулся Анпилов. — И решетку перед нами воздвигли и у нас все поотбирали, даже гвозди, не говоря о бритвах. Ни разу я так не зарастал. Да и ребята тоже…
— Начальство стало нежным, заботливым, — сказал Гаврюха. И суровость скользнула серой тенью по лицу. — Оно боится, что подсудимые перережут себе шею бритвой, тогда палачу не за что будет веревку цеплять…
— Я не об этом, — возразил Анпилов. — Судьи-звери будут на возвышении сидеть перед нами за решеткой. Не тряхнуть ли нам эту клетку с царскими зверями?
— Вот бы потеха! — громко выкрикнул сидевший позади Гаврюхи невысокий толстенький матрос Ванюшка Картузенков. Поморгав голубыми узкими глазами, он засмеялся задорным смехом и повернулся ко всему залу с предложением: — Ребята, а что если нам тряхнуть решетку, чтобы господа от нас не отгораживались?
— Пра-а-авильно! Тряхну-у-уть! Полундра! — загремели голоса. Шутка оборачивалась в грозу, мгновенно наэлектризовавшую людей. Кто-то метнулся из первого ряда к возвышению, начал ловко карабкаться по прутьям к потолку. При этом он метался всей тяжестью тела из стороны в сторону, кричал вместе со всем залом:
— Полу-у-ундра!
Прогибаясь, прутья со стоном скрежетали, так как прямоугольные верхние гнезда были просторны, концы прутьев скребли потолок, отчего известка снежной пылью летела в зал и к столу судей.
Чиновник, бледнея и широко раскрывая рот с золотыми зубами, от испуга уронил несколько папок. Из них порхнула стая белых бумаг. Но чиновник не бросился подбирать их. Он с ужасом вытаращился на повисшего посредине решетки кричащего матроса, и сам ничего не мог выговорить, так как внезапная судорога перекосоротила ему скулы, высушила язык.
В это время справа послышалось шарканье многих подошв. Чиновник обернулся на эти звуки. Новый страх перед теми, кого он увидел, преодолел в нем только что пережитый шок, из горла вырвался визг:
— Вста-а-ать, суд иде-е-ет!
— Сиде-е-еть! — в пику ему закричал матрос, прыгая в зал с решетки. — Не признаем царских судей!
— И суд не признаем! — прогремел могучим басом Гаврюха. Он встал, взбросил обе руки над головой. — Это не суд, а самосуд, какой уже свершили палачи над лейтенантом Шмидтом. Листовки в зал!
Не обращая внимания на оцепеневших от неожиданности судей, матросы и солдаты в зале шустро передавали листовки друг другу, подхватывая их налету.
Анпилов, стоя, обратился к залу:
— Товарищи, у нас в руках статья "СУД ИЛИ УБИЙСТВО", напечатанная в первом номере нашей газеты "Солдат". В ней рассказано о расстреле царскими палачами нашего любимого адмирала восставшей революционной черноморской эскадры Петра Петровича Шмидта. Он обагрил своей кровью землю острова Березань.
Петр Петрович Шмидт до последнего вздоха был с нами и выступал против царского суда, не признавал его. И мы должны не признавать. В листовке говорится, товарищи:
"Царский суд опирается на показания специально подобранных провокаторов, а также офицеров-монархистов, мстящих солдатам и матросам за восстание. НЕ ПРИЗНАВАЙТЕ ЭТОТ СУД, ТОВАРИЩИ! Требуйте передачи дела международному третейскому суду!"
