И вскоре мне не раз пришлось удостовериться в эффективности этого метода. Ведь в дальнейшем мне приходилось видеть ранения и похуже. Я имела дело и с пострадавшими от осколков, от огнестрельных ранений, от взрывов, от огня, а также от обморожений. А одному несчастному, даже ногу танком передавило. Как только их привозили санитары, мне сразу приходилось отвозить их в палаты или в операционную, а после подолгу ухаживать за ними, точнее за теми, кто выжил, а таких было наполовину меньше тех, кто из операционной живым вообще не возвращался. Сначала мне, конечно же, было страшно и даже неприятно смотреть на этих несчастных людей, но, в конце концов, я действительно к этому привыкла. Лишь на третий день своей работы я начала мало-помалу привыкать к этому сумасшедшему ритму и стала делать все правильно.
Как вы уже поняли, во время работы мы успели сильно сдружиться с Александрой, ведь нам частенько приходилось работать вместе, и мы постоянно общались во время обеденных перерывов. Она многое рассказала мне о себе и своем тяжелом прошлом, и со временем я по настоящему прониклась уважением к этой женщине.
Она рассказала мне о том, как в первые месяцы войны немцы напали на маленькое село, где жила она со своей сестрой и родителями, их дом, как и многие другие, был полностью разрушен артобстрелами. Им же чудом удалось бежать из обрушенного здания и сбежать из деревни, под самым носом подступающих немецких отрядов. Но, к сожалению, в самый последний момент один немецкий отряд их все-таки заметил, и за ними началась погоня. Им пришлось в панике бежать в ближайшие леса. По итогу только ей с сестрой удалось укрыться, а вот родителей поймали и взяли в плен.
– Больше мы их никогда не видели – рассказывала она, мужественно скрывая подступающие слезы – Не знаю, что эти люди могли с ними сделать, тогда я питала призрачную надежду на то, что с ними будут хорошо обращаться, ведь они были уже не молоды. Но после того как я услышала тех зверствах что немцы творят на захваченных территориях я…эх…я надеюсь лишь только на то что они ушли быстро, без страданий.
– Это ужасно, Саша, я прекрасно понимаю твой чувства, правда – искренние посочувствовала я.
– Спасибо Лера, я уже давно смирилась с этим. Сейчас я думаю лишь об Алене, и о ней беспокоюсь больше всего. Ей пришлось очень тяжко, ведь она видела весь тот кошмар, что немцы устроили в нашей деревне. А после того что случилось с родителями, она потеряла дар речи и с той поры, она ни с кем не разговаривает – рассказывала она о своей сестре.
– Да, я давно уже заметила, что она целыми днями сидит дома, и смотрит в окно, я ни разу не видела, чтобы она общалась или играла с другими детьми. Как-то раз я даже пробовала с ней поговорить, но та даже не отреагировала на меня. Тогда я посчитала, что у нее просто не было настроения, но теперь, когда ты мне обо всем рассказала, все встало на свои места – рассказывала я.
– Я сама не знаю, что с этим делать. Я уже все испробовала, я пыталась, и поговорить и повеселить, даже подталкивала ее к общению с другими детьми, но все бес толку. Она ведь очень хорошая, умная девочка, всегда меня слушает, иногда помогает мне или Зине. Но я совершенно не понимаю, как мне вернуть ее прежнюю. Мне ее так жаль, она слишком мала, чтобы пережить такое. После…пленения родителей, только она у меня и осталась.
«Боже, бедняжка. Она еще даже приблизительно не догадывается о том, что творилось в немецких концлагерях» – с печалью подумала я, но не стала ничего об этом говорить.
А она тем временем продолжала рассказывать об Алене, едва сдерживая подступающие слезы.
– Жалко, что ты не слышала, как великолепна Алена, пела, у нее был такой чудесный, успокаивающий голос. Она выступала на всех школьных концертах, и весь зал очаровывался ею. Иногда мне так хочется услышать его в вновь – рассказала Александра.
– Когда-нибудь, придет время, и ты услышишь его снова, я в этом уверена – добродушно сказала я, чтобы хоть как-то успокоить ее.
– Надеюсь на это – с благодарной улыбкой сказала она, вытирая платком накопившиеся слезы. К моему удивлению, когда перерыв закончился, от ее былой печали не осталось и следа. Выражение ее лица вновь стало сдержанным и серьезным, а взгляд стал таким же сосредоточенным, как и раньше. Тогда она, вытерев губы, встала из-за стола и прежним спокойным тоном сказала – Пожалуй, мы тут засиделись, пора возвращаться к работе.
«Она же только что сидела и плакала, не сдерживая слез. Но как только, пришло время вернуться к работе, она вмиг поменялась» – удивленно думала я, поражаясь тому, как мастерски она умеет контролировать свои эмоции. К сожалению, мне подобный самоконтроль всегда давалось с большим трудом, особенно когда злилась или нервничала.
Робину же, как и Нине стало гораздо лучше, болезнь почти оставила их, и они смело шли на поправку. Я нечасто навещала его из-за своего нагруженного графика, но в те моменты, когда приходила он, прибывал в отличном настроении, лишь иногда жалуясь на еду и окружающую скуку.
