Пятеро придворных, что подошли к Александру во время прогулки по дворцовому парку, были весьма молоды, не старше двадцати лет, одеты по европейской моде, но при этом совершенно по-японски сдержанны и церемонны. Для начала они представились, а после перешли к делу:
– Мамору-доно, сегодня в Павильоне Журавлей намечено заседание нашего музыкального общества. Вы – известный мастер, композитор и исполнитель, и, если найдёте возможность посетить наше собрание, станете почётным гостем. Мы бы хотели получить от вас урок композиторского мастерства и просто пообщаться в непринуждённой обстановке.
– С удовольствием побываю на вашем собрании, но, к сожалению, только один. Моя супруга больна.
– Это не препятствие, Мамору-доно. – поклонился неформальный лидер этой группы, Идзуми-сан.
По тому, как переглянулись молодые люди, Александр понял, что Агату в этом музыкальном обществе не слишком-то ждут и слегка обеспокоился: не голубенькие ли развлечения там намечаются? Однако отбросил подозрения, поскольку гомосексуализм у японцев хотя и не считается чем-то позорным, но и не принимает отвратительных форм, присущих этой субкультуре в Европе и Северной Америке.
На закате, когда солнце едва коснулось гор, Александр в сопровождении двух служителей отправился на встречу с молодыми музыкантами. Парк был прекрасен, ухожен и безлюден, но тревожное чувство зародилось и не исчезало: это Шолто Тавиш что-то почуял и настороженно сканировал окружающее пространство. Но не вылезали из кустов безумцы с обнажёнными катанами, не летели аэропланы с пулемётами – только цикады звенели, да откуда-то сзади доносились звуки флейты. Кто-то неопытный разучивал мелодию, и теперь, раз за разом, отчаянно перевирая, безумно медленно повторял одну и ту же музыкальную фразу. Впрочем, звучал этот урок не раздражающе, а скорее забавно.
Павильон Журавлей оказался очень красивым строением в традиционном стиле, изнутри расписанным пасторальными пейзажами, с непременной деталью: везде был один или пара журавлей, а на потолке – большой неровный косяк красивых птиц, летящих над осенними горами. Вдоль стен, на резных деревянных полочках и стойках, размещались разнообразные музыкальные инструменты – как японские и китайские, так европейские и арабские. Александр, невеликий специалист в музыкальной культуре, но кое-что узнал, например, арабскую лютню с неприличным названием уд. В юности он учился играть на таком инструменте, и даже добился некоторых успехов. А рядом лежала прекрасная испанская гитара.
Десять юношей и девушек, встречающих Александра, стояли полукругом, их представлял Идзуми-сан. Гость не запомнил ни одного псевдонима присутствующих, да и не было смысла запоминать Летящих Ласточек и Строгих Цапель – в реальной жизни эти люди носят совсем другие имена. Но кое-кого он здесь, пусть и мельком, уже видел. Девушку лет восемнадцати, что стоит с правого края, Александр узнал: она сидела в ложе императора во время торжественной встречи на ипподроме. Надо полагать, член монаршей семьи? Предположение подтверждало и отношение окружающих к Беспечной Стрекозе: старательно не показывая этого, они проявляли почтение к девушке. Или только к её статусу? Нет, внимательный взгляд выделял истинное уважение: к её суждениям, даже произнесённым вполголоса, прислушивались, и, в тех случаях, когда были не согласны, тщательно подбирали слова для аргументации своей позиции.
– Мамору-доно, – попросил Идзуми-сан, носящий в этой компании псевдоним Задорный Дрозд, –все или почти все оркестры Японии сейчас репетируют ваше Болеро. Расскажите нам о том, как вы пришли к идее написания этого произведения.
– Охотно поделюсь с вами этой историей. – улыбнулся Александр – Но все ли поймут мои рассуждения на русском языке? Может быть, следует говорить по-английски?
– Мы изучаем русский язык, и знаем его довольно хорошо. – успокоил его Идзуми-сан – А если кто-то не поймёт, я объясню ему.
Сам он уселся на удобный стул-тумбу, а его слушатели расселись, как кому удобнее. Кто-то –прямо на циновки, кто-то – на стулья, а Беспечная Стрекоза устроилась на круглой камышовой подушке, напротив Александра.
