Через пару месяцев пошли первые результаты. Скважина номер двадцать стала выдавать полторы тонны нефти в сутки с глубины тысяча шестьсот метров, двадцать третья — шесть тонн с тысячи семисот. В итоге за полгода мы нащупали скважинами семьдесят три источника нефти с дебетом от половины тонны до двадцати двух тонн в сутки, и общей отдачей от района сто двадцать тонн в сутки, что в годовом исчислении давало более сорока трех тысяч тонн — сто двадцать тысяч заправок, а это как минимум два миллиона километров пути для гусеничной техники, или по сорок километров на каждую из наших пятидесяти тысяч гусеничных машин, что были у нас к лету сорок третьего, и сто восемьдесят тысяч самолето-часов, или шестьдесят тысяч самолето-вылетов. Вроде бы и маловато, но мы исследовали и начинали добывать нефть и в других местах, да и сланцы давали еще по двести километров на каждую единицу. Да, техники было много, но она в основном стояла — мы потому и старались восстановить и произвести ее побольше, чтобы снизить потребности в ее перебросках на дальние дистанции — так, поманеврировать километр туда-километр сюда, чтобы отбить атаку — и достаточно. Конечно, приходилось ездить и на более длинные дистанции — в рейды или в прорыв. Ну так в этих действиях участвовало хорошо если десять процентов техники, остальная стояла и ждала фрицев. Были и другие источники топлива — гидрогенизация угля, древесный спирт, трофеи, так что у нас получалось поддерживать среднегодовые запасы топлива из расчета пятьсот километров на единицу гусеничной техники и шестьсот самолето-вылетов на единицу крылатой. Тем более что напыление металлов и широкое применение наддува воздуха вкупе с широкими воздушными каналами, а также непосредственный впрыск топлива делали нашу технику экономичнее немецкой — по тем же танкам мы были экономичнее в пять-семь раз. Тут, конечно, играл свою роль и меньший вес нашей бронетехники, да и самолеты были в полтора-два раза легче при сравнительных объемах — стеклопластик и сталь с алюминием — разные весовые категории. Конечно, не сравнить с добычей СССР в сорок первом в тридцать три миллиона тонн — почти в тысячу раз больше. Но остававшиеся сейчас у СССР регионы нефтедобычи давали чуть более трех миллионов тонн.
И разведка продолжалась. В сорок третьем, с освобождением новых территорий, мы смогли исследовать и более южные районы Припятской низменности. Так, вокруг Речицы — города, расположенного в сорока километрах на запад от Гомеля мы наткнулись на довольно богатое месторождение. Фронт тут был недалеко, поэтому мы осторожничали, но и первые результаты поначалу настораживали своим головокружительным оптимизмом — одна из скважин начала выдавать двадцать шесть тонн в сутки с глубины две тысячи семьсот метров. Потом, после оконтуривания, выяснилось, что мы наткнулись на очень богатое месторождение площадью десять квадратных километров, с высотой залежи чуть ли не сто пятьдесят метров — это по сравнению с толщиной слоев на Березинском месторождении в пять-двадцать метров максимум. Правда, там мы еще не забирались глубже тысячи восьмисот метров.
Впоследствии не раз вспоминали это мое "Нефть есть. Бурите." или "Бурите, Шура, бурите". Все-таки хорошо просто ЗНАТЬ. Не исследовать, пробовать и сомневаться, а именно — знать.
Вот всю эту разведывательную работу мы пока и притормозили — пусть геологи обрабатывают накопленные данные и строят новые теории, а буровым командам хочется повоевать. Тридцать тысяч человек геолого-разведочных партий и еще пять тысяч, занятых на производстве оборудования — это фактически армия. И это весной сорок третьего, когда мы и так снизили объем разведочных работ — самые сливки мы уже нашли, а поиск еще чего-то полезного требовал уже других затрат — глубины потребного бурения возрастали. Причем по основным металлам и топливу мы себя обеспечивали, от СССР получали марганец, никель, вольфрам, хром и еще порядка двадцати металлов — но это уже для улучшения качеств нашей техники, в принципе, можем если что обойтись и без этого. Хотя и не помешает — тут спорить не буду.
