Лесные жильцы и деревья в кольце.
Его погасить невозможно, иль можно?!
Корысть верховодит, сжигая тут жизнь?
Иль тут завелось ломовое безбожье?
Как будто напалмом безумцы прошлись…
Зима забрала с собой холод,
все горести прочь унесла.
Иначе стал видеть свой город -
без снега, дублёнок и зла.
Весна принесла обновленье,
умывшись апрельской водой.
А наше знакомство, явленье
внесли проясненье, покой.
Святое прильнуло к святому,
и вмиг засочились стихи.
Живое прижалось к живому,
отбросив неправду, грехи.
И чтоб не забыть про свиданье,
под вспышку подставив себя,
портретно венчаем гулянье,
какое дала нам судьба.
А всюду цветные картинки,
костров расчищающих дым.
Мы – два ясновласых на снимке,
который потом удалим…
Просвириной Маше
Тоска, как лягушка, в болотной груди,
как будто прилипла к ладони кувшинки,
средь острой осоки вещает, нудит
и ловит комариков – капли-слезинки.
Вздувается тучно и слизью смердит,
на грустных дрожжах набирается роста.
Как глиняный уголь так жирно сидит,
как камень зелёный, что тонет в компосте.
Как клубень картофельный, преющий днём,
как гниль и глазастая живность в затоне,
как мокрая редька на грязи сырой,
как липкая мерзость средь сорных газонов.
Живущая в старице водной глуши,
в стоячей трясине вкушает кислоты.
Ах, где же та цапля – спаситель души,
что эту ужасную живность проглотит?
От мягоньких пяточек миленьких стоп,
и вверх поднимаясь до икр и чресл,
до устья, где очень округлая попь,
до места, что мнёт раздвоением кресла,
до капли изюма, до гладкой спины,
до рук, локотков и концов маникюра,
до млечно-медовой, густой пелены,
до плеч бархатистых, из ноток велюра,
поздней, повернув, дивный ракурс сменив,
стремясь так до чрева, до шеи и лика
от самого низа и выбритых нив,
от каждой узорчато-женской улики,
от вкусненьких пальчиков гладеньких ног
до сочной бороздки, до персей, двух чашек,
слегка оголив подтекающий рог,
мечтаю Вас вылизать, скромная Маша!
Просвириной Маше
Ты – самочка кролика млечного цвета.
Люблю целовать, гладить и обнимать,
особенно, если метель вьёт с обеда,
когда нет желанья постель покидать.
Игрушка поэта с пуховым начёсом,
со зреньем небесным, как чистая высь,
с порою прохладным иль тёпленьким носом,
с игривой походкой, что радует низ.
Фруктовая лакомка с чайным уклоном.
Забавный зверёк, что чарует в тиши,
всегда говорящий, с приятнейшим тоном,
чьи лапки, повадки всегда хороши.
Ты – дивная особь, почти полузайка
в расчёсанном, чистом и ровном меху.
С тобой я без маски, корысти, утайки.
Ты – лучший питомец на этом веку!
Просвириной Маше
Хоть нет тебя рядом средь дна и вершин,
но бродят во мне уже месяц десятый
от стоп до пупка, до макушки, души
фантомные пазлы приятных объятий…
Чужды этажи и народы, дела!
А внутренний призрак роднее и ближе.
Он ищет твой дух, что с собой увела,
который в тебе так неведомо дышит.
Все гроздья шиповника – время с тобой.
А всё остальное – листва и колючки.
Весь город – густой и пустой сухостой,
все люди, как куклы, а улицы – кучки.
Лишь ты тут душевница, светлый массив,
наследница рода святых мукомолов,
чей мельничный стаж так велик на Руси.
Ты – истина в этой стране брехословов!
Поныне блуждает во мне лёгкий свет,
а аура гаснет и ищет ответность,
знакомое тело, любимый портрет.
Но где-то вдали убежавшая нежность.
Во снах ты со мной, и порой до утра,
нагая и в платье, под солнцем созревшим.
Тебя не хочу изгонять из нутра,
ведь я и без этого истинно грешен…
Просвириной Маше
Хочу тебя видеть своею женой
и светом твоим до седин заражаться,
а после стать самою яркой звездой,
чтоб в водах, глазах, зеркалах отражаться!
А ты станешь дальше цвести средь высот,
как Ева, праматерь иль мама Иисуса.
Народы прозреют, ум храмы снесёт,
уверовав в чудо твоё и искусство.
Весь клир отречётся от идолов, книг,
направив к тебе разноцветные очи.
И в этот едино-прозренческий миг
все лица, иконы вдруг замироточат!
К тебе двинут хаджи, буддистский поток
и шествия к солнцу и новой Пальмире,
как к лучшей святыне, что выдал всем Бог,
к премудрой царице, наставнице мира!
И ты будешь править всем шаром Земли.
А я тебе сверху сверкать среди теми,
как дальне-далёкие звёзды-угли,
взирая на божью посланницу с геммой…
Просвириной Маше
Уродливый город, противные люди,
дымящие трубки машин, сигарет,
вставные, обвисшие женские груди,
надутые губы, несущие бред,
и взрослая ругань, несчастные взгляды,
шаги раскоряченных шлюшек и жён,
бабули в каких-то цыганских нарядах,
бродячая живность, тоска со сторон,
мамаши и детские вопли и крики,
потёртые стены, дорожная грязь,
окружные виды, как пытки и пики,
на тропах осенних зернистая мазь,
старинные образы частных владений,
набитые мусорки, серость и муть,
бессмыслица дней и поток заблуждений,
сырые просторы, привычнейший путь,
холодный неон, безучастные толпы,
поток музыкально-гремящих авто,
любовно-общинные ссоры, расколы,
молчания, кашли, нерадости ртов,
высокие здания, низкие нравы,
труды изворотливых дев и дельцов,
