— Видите этот дворец? Он был построен ещё в начале тринадцатого века и принадлежал князю Аллеру. Позже, когда прямых потомков Аллеру не осталось, дворец был передан в собственность города, а сегодня в нём располагаются квартиры для почётных гостей Флоренции. Это не то же самое, что гостиница: у нас будет своя обеденная комната, уборная, ванная, спальня и гостиная — может, не совсем, но по-домашнему уютная.
— Ах, как я мечтаю о ванне: после дороги я даже не привела себя в должный порядок, — проговорила Елизавета Андреевна, слишком уставшая, слишком встревоженная, чтобы разделить восхищение супруга. Эта тревога ни с того ни с сего родилась в её душе сразу же, как только она ступила на итальянскую землю. Отчего так, почему? На данный вопрос Елизавета Андреевна не могла найти ответ. В кофейне ей стало немного легче, свободнее, будто сами стены отгородили её от внешнего мира, от странных напастей, наваждений, сковывавших сердце раскалёнными щипцами. А тут, по приезду во временный дом, где всё так тихо и спокойно, это первое волнение вновь овладело ею, нечто холодное пробежало по спине, ноги подкосились сами собой и она упёрлась на руку Михаила Григорьевича, чтобы не упасть с лестницы.
— С вами всё в порядке? — с участием и тревогой в голосе поинтересовался тот.
— Нет-нет, всё хорошо, — ответила встревоженная Елизавета Андреевна, стараясь скрыть истинную причину произошедшего, — я лишь немного устала; переезды из одного места в другое оказались крайне тяжёлыми.
— Может, это следствие прошедшего недуга? Мне позвать доктора?
— Что вы? Не не следует. После сна я буду гораздо лучше себя чувствовать. Спасибо вам.
Они поднялись на второй этаж. Елизавета Андреевна осторожно ступала по мраморному полу, шелестя складками своего тёмного дорожного платья и сжимая в руке зелёный, с серебряной застёжкой ридикюль. В квартире — большой, светлой, просторной с богатой обстановкой Вишевских встретила с тёплой улыбкой служанка — высокая, крупная итальянка именем Петронелла, большие карие глаза на смугловатом лице глядели на незнакомцев тепло, добродушно. Она помогла господам разложить вещи, приготовила ванную для Елизаветы Андреевны и когда та, чистая, благоухающая, в домашнем платье сидела перед венецианским зеркалом за туалетным столиком, всматриваясь в собственное отражение, добродушная Петронелла осторожно расчёсывала её тёмно-русые волосы, приговаривала:
— У вас такие длинные волосы, синьора. Не желаете ли вы, чтобы я их красиво уложила на вашей чудной головке?
— Сегодня я свободна от всяких забот, так что делай, как то пожелаешь, — холодным-равнодушным тоном проговорила Вишевская, вновь погрузившись в тревожные мысли.
— Я заплету вам две косы: одну уложу вокруг головы, а вторую приколю в виде ракушки — будет очень красиво.
Пока Петронелла возилась с волосами, то закалывая, то вынимая шпильки, досадуя время от времени, почему коса не укладывается так, как задумано, Елизавета Андреевна немым вопросом уставилась поверх зеркала, золотистые лучи юного солнца ярко светили в окна, отражались на гладкой поверхности светлыми бликами, а мысли были далеко от понятного, прекрасного мира, напоенного ароматом сладостных роз, чей запах доносился из полуоткрытого окна, оставляя в почивальне свой мягкий невидимый след. "Что происходит в моей душе? Отчего так тесно в груди? Почему горло то и дело сдавливает тугой комок необъяснимого, словно сердце чует беду?" И в миг успокаивала себя обычной мыслью: "Всё то сплошное ребячество, не более. Сколько времени мы живём у иноверцев; мне нужен духовник — наш, православный духовник, я должна исповедоваться и причаститься, тогда дьявольские наваждения оставят мою душу в покое". Она незаметно сжала пальцами одну из пуговиц, принялась неистово теребить её, то сжимая, то разжимая, и тут вдруг нить дёрнулась, оторвалась и пуговица, ударившись о пол, укатилась за стол.
XVII ГЛАВА
