— Потому как на границах неспокойно, страны Европы разделяются на противоборствующие группы, к тому же южные рубежи до сих пор охвачены минувшей войной. Болгария, наконец-то, получила из наших рук освобождение от турецкого ига, провозгласив своей новой столицей Софию. У нашей стороны есть все основания верить князю Александру Первому из рода Баттенбергов, но османскому султану веры нет: турок, как известно, в одной руке держит халву, в другой — острый нож. Так что, увы, одну вас я никак не смею отпустить, ибо не желаю рисковать вашей жизнью, а дорога отсюда слишком далека для молодой женщины.
Елизавета Андреевна ничего не ответила. Надувшись словно маленькая девочка, у которой забрали любимую куклу, она отвернулась от Михаила Григорьевича и, заглушая гнев, принялась теребить в руках гребень. Вишевский понял её состояние и, зная её необузданный характер, в котором он был сам в некоей мере причастен, за столько лет разбаловав жену, обнял её за плечи, шепнул на ухо:
— Я искренне понимаю ваше нынешнее состояние, Елизавета Андреевна. Вам скучно целыми днями сидеть взаперти в этом чужом дворце. Но вы знайте, что ради вас я готов на всё и постараюсь развеять вашу скуку. Скоро — через десять дней состоится пикник с нашими итальянскими партнёрами за городом. Я желаю, чтобы вы тоже присутствовали с нами — это будет честь для меня.
— Вы же знаете, что я всегда с радостью приму любое предложение сопровождать вас, — ответила Елизавета Андреевна и глаза её заблестели радостным огнём от будущего предвкушения.
— Вы и есть моя радость, — молвил Вишевский, целуя её в губы.
XVIII ГЛАВА
Пикник был запланирован на обед и завершиться должен как только солнце сядет за горизонт. Елизавета Андреевна поднялась раньше обычного: хотелось насладиться тёплым солнечным утром и заодно неторопливо собраться в дорогу. Для пикника она выбрала тёмно-синие платье чуть свободного, лёгкого кроя, для защиты от солнца надела на голову простую соломенную шляпу без широких полей, с атласными лентами: и даже в таком простом с виду наряде она оставалась красивой.
Пикник проходил за городом — близ виноградных плантаций, у подножья Северных Аппенин, где с двух сторон, как бы закрывая границы, протекают река Арно и маленький ручей. спускающийся с холмов и устремляющий свой бег к деревушкам, раскиданных то тут, то там. Отдыхающие расположились на склоне, поросшего высокой травой, в тени молодых кипарисов, оттеняющихся на фоне голубого неба. Это был солнечный день — ни зноя, ни холодного северного ветра, ни тучи, ни даже облака; сам воздух, напоенный дивным благодатным ароматом, будто опьянял сознание, приводил в восхищение любого, чьи очи смели лицезреть сий благословенный край. Вишевские сидели рядом друг с другом, напротив них расположились три пары итальянских семей — важные персоны, чьи подписи всегда красовались на государственных бумагах.
Мужчины курили, что-то громко обсуждали меж собой; женщинам же отводилась скромная роль украшений и слушательниц. Когда Елизавете Андреевне наскучило сидеть просто тенью мужа, глупо иной раз улыбаясь незнакомым прежде людям. она встала и пошла просто гулять туда-сюда, и как когда-то у себя в России собрала цветы и, усевшись в траву, плела из них венки.
На квартиру Вишевские воротились поздним вечером: ловкая, энергичная Петронелла поставила перед господами горячий ужин и тут же удалилась в спальню, дабы приготовить для них ночные рубахи.
— Вам понравился нынешний день? — поинтересовался Михаил Григорьевич обычным своим тихим-спокойным голосом.
— Да, очень. Всё лучше, чем я смела надеяться, — также равнодушно ответила Елизавета Андреевна, ощутив впервые странную отчуждённость по отношению к супругу.
С тех пор минуло три недели, долгожданное лето вступило в свои права. Вишевская в сопровождении Петронеллы прогуливалась по старинным улицам Флоренции, осматривала достопримечательности, ради которых в этот город съезжались любопытные со всего света. Однажды. она отыскала мастерскую местного художника, снимающего небольшую комнату неподалёку от собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Художник был польщён, чем его скромную мастерскую посетила иностранка, причём иностранка красивая и благородная, и он тут же захотел написать её портрет.
— Мне редко попадались истинно красивые женщины и вы, синьора, одна из них. Грех было оставить ваше очарование без кисти художника, а ваш портрет должен сохраниться на холсте — как память для будущих потомков.
— После всех приведённых вами доводов я не могу не согласиться, а труд ваш будет вознаграждён сполна.
