Тем временем Михаил Григорьевич пошёл вниз распорядиться на счёт позднего ужина и, оставшись одна, Елизавета Андреевна поспешила в спальню, где в это время Петронелла открывала все окна. Оперевшись на подоконник, Вишевская глянула из окна, приятно зажмурилась, когда тёплые лучи осветили её лицо. Вдруг внизу раздались мужские голоса — разговор вёлся на испанском; она быстро спряталась за гардины и в то же время украдкой поглядывала вниз, желая узнать, кто выйдет из дворца. Голоса раздавались громче и громче, затем несколько человеческих силуэтов мелькнули на террасе, последним вышел Иммануил — он какое-то время стоял в задумчивости, окидывая чёрными глазами цветущий буйством красок парк, это сладостная минута покоя души его и в памяти ярким следом остался вчерашний день, ради которого он был готов на всё — лишь бы вновь пережить те сладостные часы рядом с Елизаветой Андреевной. И только Иммануил подумал о ней, как к его ногам упал белый батистовый платочек; он поднял голову — наверху мелькнула тонкая рука, затем всё исчезло. Быстро взял драгоценный дар, Иммануил спрятал платок во внутреннем кармане сюртука — ближе к сердцу.
Вечером Михаил Григорьевич организовал ужин на высокой террасе, пригласив лишь мексиканских сударей — как взаимный подарок и просто ради приятного общения. Беседа за ужином растянулась на многие часы: были поведаны истории из жизни, короткие рассказы о биографии каждого, дабы собеседники получше узнали друг о друге. Иммануил сидел напротив Елизавета Андреевны, их глаза встретились лишь единожды — но даже того кроткого, беглого взгляда было достаточно, чтобы чувства их взаимные вспыхнули с новой силой. Устав от долгого томительного ожидания, Вишевская испросила разрешения пройтись по саду, Михаил Григорьевич безучастно махнул:
— Идите, моя дорогая, я вас неволить не стану.
Вскоре она очутилась в саду — том самом, где деревья молчаливо хранили тайны её сердца. Замирая в душе, она шла по тропе мимо кипарисов и кустов азалии, спустилась по широким ступеням в дикий парк, одной ей известному месту, где деревья, кустарники и травы давно хозяйничали, не ведая рук садовника. Елизавета приблизилась к полуразрушенной беседке: ей стало и страшно, и интересно одновременно — это место, сокрытое тенями, хранило свою, лишь ей одной понятную тайну. Вдруг сзади, за спиной, хрустнула ветка, на миг всё смолкло, но затем раздался тихий шорох, будто кто-то крадучись прокладывает себе путь. Вишевская не была робкой с рождения, но даже ей стало страшно на миг; она резко обернулась и увидела перед собой Иммануила в обычном костюме, без шляпы.
— Как вы тут очутились, синьор? — спросила она, скрывая хлынувшую радость под нарочито серьёзным выражением лица.
— Я отправился за вами и всё то время брёл по пятам, прячась, чтобы вы ненароком не приметили моего присутствия раньше времени.
— Не задумываетесь ли вы, что ваш поступок весьма дерзок? К тому же дома находится мой супруг: о чём он подумает, коль вы покинули ужин сразу после меня?
— Он не догадается, да и никто не догадается, ибо я отправился к себе, а на самом деле, пройдя через длинный коридор, вышел по чёрному ходу в парк, темнота и густые тени сокрыли меня, сделавшись моими союзниками, и вот теперь я перед вами. Что может быть лучше столь долгожданного часа?
Иммануил сделал несколько шагов ей навстречу, взял её руки в свои ладони, поднёс к губам, неистово покрыл их горячими поцелуями. Где-то среди ветвей проухала горлица, лёгкий ветерок заиграл-зашуршал кронами высоких деревьев. Мужчина и женщина продолжали стоять, поглощённые дивной минутой, сокрытые густой вуалью южной ночи. Их сердца забились в груди, готовые вот-вот вырваться наружу. Тихо ступая, они уселись на старую, с облупившейся краской скамью, Иммануил всё ещё продолжал держать руки Елизаветы в своих, любуясь их тонким, благородным изяществом. Вдруг он склонился к её губам и покрыл их поцелуями; он целовал её губы т щёки, коснулся белой шеи, тихо шепча нежные слова.
— Да что вы себе позволяете? Как смеете? — воскликнула Вишевская, придя в себя. Она резко оттолкнула Иммануила и поднялась со скамьи, готовая тут же уйти, но он крепко схватил её за талию, молвил:
— Не уходите, останьтесь со мной.
— Я не могу… не смею… — тихо сказала она, не в силах противиться его порывам.
— О, сердце моё! Я вас люблю, Елизавета. так сильно люблю! — он принялся целовать её руки до самих локтей и, встав перед ней на одно колено, прошептал. — Я полюбил вас с первой минуты, как только увидел. Вы самая красивая, самая прекрасная из женщин, что я встречал когда-либо, вы прекраснейшая, удивительная! Без вас я пропаду, не смогу жить на этом свете. Я хочу быть только лишь с вами, Лиззи.
Он прижался к её груди, заключил всю её в свои крепкие объятия, покрывая её поцелуями, а она более не противилась ему, её пальцы нежно играли его жгучими волосами.
