Через некоторое время Елизавета лежала в объятиях Иммануила, слышала, как в его груди бьётся неистово сердце. Она приподняла голову, взглянула на него и он улыбнулся, обогрев её своей тёплой улыбкой, его рука провела по её щеке, по волосам, а где-то неподалёку ухала горлица да маленькая птичка чистила перышки, сидя на статуи купидона у подножья широких ступеней.
Так минуло ещё два часа и тайным возлюбленным пришлось покинуть чудесное место их встречи, дабы не вызвать ни у кого излишнего подозрения. Иммануил помог Елизавете Андреевне затянуть корсет — пусть сначала неумело, неловко, но он справился с сией задачей; она сама кое-как приколола волосы, спрятав их под шляпу и, на прощание поцеловав ещё раз любимого, скрылась за кустами высокой, пышной азалии.
С тех пор в жизни Елизаветы Андреевны всё переменилось-изменилось, будто прошедшие годы она была погружена в непонятный, странный сон и лишь теперь очнулась от сновидения, окунувшись в настоящий солнечный мир. Она больше не скучала у окна; с блаженством, полной неги, укладывалась почивать, в нетерпении ожидая начала нового дня. Михаил Григорьевич приметил разительную перемену в ней, но решив, что всё дело в тёплом климате Италии, радовался за ней, и Елизавета Андреевна, словно сглаживая неугасаемую вину перед мужем, стала к нему более приветливой и ласковой. И куда делись её прежняя холодность и отчуждённость? Они вместе завтракали, Елизавета Андреевна с обворожительной улыбкой на устах провожала мужа, а вечером — нарядная, надушенная встречала его пламенным поцелуем. Постепенно и Михаил Григорьевич преобразился: подчас, оставив дела и чтение книг в сторону, проводил с супругой достаточно времени в беседах и прогулках по парку. Однажды он спросил её:
— Моя дорогая, не желаете ли вы покататься со мной по Флоренции? Погулять по её памятным местам, где сохранились в стенах тайны великих свершений? Посетить площадь у главного собора?
— Это великая честь для меня — сопровождать вас куда бы то ни было! — с жаром, слегка наигранно, ответила Вишевская, и он не заметил её фальши.
Вишевский нанял открытый экипаж, специально предназначенный для длительных прогулок. Елизавета Андреевна сидела под зонтиком рядом с ним, её воздушное нежно-розовое платье оттеняло слегка загоревшую на солнце шею. Проехав длительное расстояние по ухабистой дороге, петляющей серпантином вдоль холмов и пашен, где мелькали среди плантаций фигуры крестьян, они обогнули небольшое селение и въехали в сам город, улицы которого были запружены толпами горожан и спешащих на базар селян с большими плетёнными корзинами. Экипаж проехал по узкой улице, свернул налево и поехал мимо старых, прижавшихся друг к другу домов в сторону главной улицы.
Они остановились перед главной площадью города — площадь Синьории, разверзшейся L-образной формой перед дворцом Паллацо Веккьо. Сама площадь была широко известна своей давней историей, но более всего она привлекала статуями, что и отличало её от других площадей. Эти статуи представляли собой не просто произведения искусств, чем славится вся южная Европа, эти самые статуи явили поистине удивительный аллегорический цикл, единственный в своём роде, что должен был вдохновлять собственным величием правителей города. Здесь стояли, возвышаясь над смертными, статуи Льва с ирисом на щите, статуя Юдифь с головой Олоферна, в центре расположился фонтан Нептуна, неподалёку стояла статуя Давида, чуть поотдаль Геркулес, победивший Какуса, но самым величественным из всех явился памятник великому герцогу Тосканы Козимо I, сидящего на коне.
Прогуливаясь неспешно по площади, Михаил Григорьевич восторженно рассказывал о значении каждой статуи, её истории и о скульпторах, долгие годы трудящихся над их созданием. Елизавета Андреевна делала вид, будто внимательно слушает его, хотя мыслями она оставалась там, в заброшенном парке, у старинной беседке под высоким кипарисом, и полы шляпы и зонтик скрывали её смущение, то и дело покрывающее её щёки лёгким румянцем.
