Далее их путь пролегал через соборную площадь — как раз мимо собора Санты-Марии-дель-Фьоре, неподалёку от кофейни "Lievito", где они впервые завтракали во Флоренции. Елизавета Андреевна не раз гуляла по этой площади, освещённой ярким солнцем, но ныне всё то прошлое обернулось иной стороной, в память точно вечный мемориал врезался день первого пребывания — то была весна, тёплая, приятная, но всё же весна с её ещё холодными ветрами и частыми дождями. Сейчас же стоял июль — середина благодатного, поистине чарующего лета; минула всего лишь два с половиной месяца — малый срок для целой жизни, а сколько изменилось с тех пор, сколько всего нового приобрела душа её? Вишевская запрокинула голову к небу, стая голубей кружилась над площадью, вспугнутая оравой мальчишек, с шумом пронёсшейся мимо чопорно прогуливающихся господ. На верхней башне собора раздался звон колокола, оглушившего всю площадь своим низким долгим звуком. Елизавета Андреевна дёрнулась всем телом, будто её ударило током: колокольный звон пронёсся по всему её нутру и почудилось ей тогда, словно он звенит лишь для неё одной, возвещает своим протяжным тоном тяжкий грех, что свершила она. Ещё плотнее сжала Вишевская локоть мужа и стыд за содеянное обагрил её лицо густой краской. Вдруг до их ушей донеслись звуки органа — начало католического богослужения и дивные, высокие чарующие голоса запели на латыни Псалмы.
— Не желаете ли посетить собор? Взглянуть хоть раз на службу латынщиков? — поинтересовался Михаил Григорьевич, склонившись над ухом жены.
— Нет… нет, в другой раз. А ныне я истомилась от жары, — запинаясь, не находя себе места, ответила она, чувствуя, как земля разверзается у её ног и как она срывается в глубокую бездну, а там адский огонь пожирает её плоть и кости — и это будет длиться целую вечность. "Это мой грех, — думала она про себя, когда экипаж выезжал с площади, оставляя позади собор, — моё проклятие, мой грех".
Они приехали в сады Боболи — так называется один из старейших парков Флоренции, созданные лучшими итальянскими зодчими — Никколо Триболо, Бартоломео Аиманти и Джорджо Вазари ещё в шестнадцатом веке. Сами сады находились на склонах холма Боболи с юго-восточной стороны палаццо Питти — главной резиденции герцогов Медичи. Там Вишевские, в тишине и покое, вдалеке от шумных городских улиц, спешащих куда-то горожан медленным шагом, наслаждаясь царившей повсюду безмятежностью, прогуливались по парковой аллеи — под сводами высоких арок, представляющих собой сплетённые между собой ветви деревьев. Тут сердце Елизавета Андреевны успокоилось, сморённое царящим вокруг миром, а тревожные мысли обуздались под покровом милых воспоминаний — где-то есть похожий парк, с такими же вот аллеями, только не пустыми, а наполненные любовной негой, что окрыляет, вселяет в сердце надежду и дарует силы. "Разве любить — это грех? — спрашивала душа саму себя. — Неужто за это одно отправят меня в ад, коль полюбила я другого пламенной, чистой, искренней любовью? И за что все те муки, испытанные четверть часа тому назад? Как может возвышенное чувство являться пороком?" Она взглянула на небеса, словно ища ответ на свои вопросы; сквозь густую листву падали на землю косые лучи солнца, но небо оставалось безмолвным.
XXIV ГЛАВА
Как сильно было стремительное чувство, захлестнувшее их обоих в единый безудержный поток! И они, ещё молодые, упали в его водоворот, укрылись колпаком под его нежной дланью. Иммануил часто отсутствовал по делам государственной важности, заседая с другими соотечественниками в канцелярии посольского приказа, а Елизавета Андреевна более не томилась в неисповедимых ожиданиях, она не томилась первоначальной своей колкой ревностью, а тихо, мирно дожидалась возвращения милого, сидя у окна или на высокой террасе дворца. А когда выпадали редкие дни их тайных встреч, то их стопы направлялись в парк, под тень высоких кипарисов — у полуразрушенной беседки. всё в том месте. сокрытом куполообразным полумраком, было столь важно, любимее её сердцу — заместо причудливых гротов, декоративных элементов из камня, коллонады и необычных статуй-фонтанов садов Боболи.
