— Красавица моя; какая же ты красавица! — сказал он и притянул её к себе; и долго ещё голова Елизаветы Андреевны покоилась на его широкой груди.
Вдруг, где-то сквозь темнеющие заросли донёсся голос Петронеллы, вышедшей на поиски своей госпожи. Тут и Елизавета Андреевна стала поспешно собираться, заплетая косы и неумело прикалывая их на макушке.
— Куда же ты, любовь моя? — шепнул ей на ушко Иммануил, обдав её шею сладким ванильным ароматом своего дыхания.
— Я должна идти, служанка может спуститься сюда и тогда… — Вишевская не договорила, голос Петронеллы раздался уже у фонтана, затем послышались шаги на старой лестнице.
— Глупая баба эта Петронелла, — в сердцах тихо проговорил Иммануил и, поцеловав Елизавету в губы, прошептал, — до завтра, любимая.
Он остался один в парке, густые кроны, сомкнутые друг с другом, закрывали чёрное южное небо, а где-то в густой, высокой траве трещали цикады. Мысли — как и эти ветви сплелись-переплелись между собой, образуя запутанный клубок. Он не знал, что делать дальше, как поступить ему, Елизавете, какой предпринять дальнейший шаг в их сложных судьбах? У неё оставались супруг и дети, добротный дом в России и положение в обществе, а он отказался от Дианы — той, что должна была стать его женой, и как встретит его стареющий отец, что скажет ему тогда, коль он так безрассудно бросил вызов всему мексиканскому обществу?
Не знал Иммануил даже спустя прошедшие недели, какая участь обрушилась на дом бывшей невесты. Получив письмо из Италии, Диана бегло прочитала его: поначалу сердце её трепетало от ликования по тёплым, ласковым словам любимого, но по мере прочитанного лицо её то бледнело, то чернело от горя, безудержные слёзы разлуки и предательства от того, кого она любила более отца и матери, всё вокруг казалось страшным сном, несущий беды и разрушения. Три дня не выходила Диана из своей спальни, отказывалась от еды и воды, и, наконец, когда безумие достигло своей вершины, она наложила на себя руки, смешав спичечную серу с водой. Её бездыханное тело, распростёртое на полу, обнаружили следующим утром, но как самоубийцу церковь отказалась отпевать покойницу. Диану было решено захоронить за пределами кладбища, вдалеке от человеческой тропы. Тело, уложенное в простой деревянный гроб, несли два могильщика, за ними в чёрном платье и траурной шали брела осунувшаяся от горя мать — единственная из всех, кто не отказался от Дианы, и потом она, не имея сил стоять на ногах, долго сидела над одиноким могильным холмов с возложенным на нём серым камнем.
XXVII ГЛАВА
Минула тёплая осень — привычная для здешних мест, за ней следом быстрыми шагами пришла зима, больше похожая на осень. Один дождливый день сменялся другим, холодные ветра завывали сквозь рамы окон, между ветвями деревьев. Грустно, тоскливо непривычно сталось вокруг, а с ними и перемены — решительные, судьбоносные. Вот и Елизавета Андреевна засобиралась обратно домой; уже были упакованы вещи, собраны чемоданы и вид их тяжёлым камнем сдавливал раздирающееся сердце. Она встретилась в старой беседке с Иммануилом; недавно прошёл дождь и вся земля была мокрой, сырой от его капель. Они стояли друг напротив друга, не смея ничего говорить, у обоих на глазах блестели слёзы, застилая густым сероватым туманом видимое пространство мира, будто души их уже омывало невысказанным горем не начавшееся расставание — быть может, навсегда.
— Недели, проведённые подле тебя, кажутся мне отныне неким сказочным, красочным сном, а сейчас, будто пробудившись ото сна, я падаю в чёрную бездну реальности, из которой нет возврата, — наконец проговорила, нарушив гнетущую тишину, Вишевская и по щекам её скатились слёзы.
Иммануил трясущимися пальцами передал в её руки свёрнутый лист бумаги, ответил, чувствуя, как в его груди рушится-падает нечто:
— Вот, здесь написан адрес моего пребывания в Риме на случай, если… если ты захочешь спать вечно…
По крыше беседки забарабанил с новой силой дождь, пронизывающий ледяной ветер качал деревья, трепал полы шерстяных накидок. А они так и продолжали стоять бессловесными фигурами. тёмными силуэтами выделяясь на фоне пожухшего сада.
— По приезду я напишу тебе, дай Бог, напишу, если у меня хватит сил, — вновь нарушила молчание Вишевская, она стояла, понурив голову и за всё время ни разу не взглянула в лицо Иммануила.
Он осторожно приподнял её подбородок, с мольбой и нежностью посмотрел в её глаза, силился сказать-высказать всё, что накопилось в его душе, но то оказалось свыше его сил и он сказал только:
— Я буду ждать… ждать твоего послания… где бы я ни был, целую вечность.
Они обнялись, согревая сими объятиями их холодеющими от тоски и страха тела.
