Поздно вечером Елизавета Андреевна подъехала к воротам собственного дома — единственного пристанища, оставшееся у неё. Марии Николаевны не была, она даже не соизволила написать дочери ответ и та поняла, что ещё одна нить прошлого оборвалась навсегда.
Дом, милый, знакомый с детства дом. Сколько радостей и детских надежд сокрыто в твоих тёплых стенах, под низким сводом старинной крыши. Как легко и беззаботно протекали дни её детства, отрочества и юности и как ныне тяжко окунуться во все те воспоминания, что оставили неизгладимый след в её сердце. Целыми днями просиживала Елизавета Андреевна либо у окна спальни, либо у камина в гостиной. Помимо неё в доме жили её личная служанка, кухарка, прачка и дворецкий, исполняющий роль также управляющего за всем хозяйством. Ей не было скучно, особенно теперь: вся душа рвалась на части, боясь и желая одновременно предстоящих перемен. Первым делом Вишевская написала письмо в Рим, дабы сообщить о своём приезде, а через две недели, когда мороз уступил место обычному холоду, послала служанку купить билеты на поезд. Служанка воротилась вечером, передав, что поезд отправляется лишь через десять дней и протянула билеты.
— А раньше этого срока не было? — недовольно поинтересовалась Елизавета Андреевна.
— Никак нет, барыня. Мне и эти-то удалось достать с трудом — сказали, что последние.
Вишевская, махнув рукой, отпустила её, а сама, облокотившись на спинку кресла, с блаженной улыбкой подумала про себя: "Скоро мы вновь встретимся, любимый мой, и больше никогда не разлучимся. Навек".
XXX ГЛАВА
С раннего утра были собраны-упакованы все вещи, с минуты на минуту должен прибыть экипаж. времени оставалось мало. Волнуясь перед дорогой. Елизавета Андреевна с чувством лёгкой грусти прошлась по всему дому, аккуратно касалась кончиками пальцев до всего, что находилось в нём. Она поднялась наверх в свою опочивальню — небольшую, красивую, уютную. На окне в больших плошках стояли живые цветы: как жаль, что их придётся оставить здесь, а без неё они погибнут. А за окном мелкими хлопьями падал пушистый снег, ели, укутанные белоснежным одеянием, покачивались в такт ветру, где-то в местах немного растаяли сугробы, обнажив сухие, пожухшие стебли цветов. Теперь это всё останется в прошлом — как память о первой половине жизни, Елизавета Андреевна ясно осознавала, что более никогда сюда не вернётся, что видит этот дом, этот сад в последний раз. На глаза навернулись слёзы и по щекам скатились две капли, но она смахнула их тыльной стороной ладони и, взяв себя в руки, глубоко вздохнув, борясь с собственными чувствами, спустилась вниз.
На вокзале её провожали мать и Михаил Григорьевич. Мария Николаевна плакала, обнимала дочь, целовала в обе щёки, не желая отпускать на чужбину. Вишевский держался спокойно, хотя сердце его разрывалось от тоски и вынужденного расставания, к которому он был невольно причастен и ныне корил себя за то. "Выходит, — рассуждал он сам с собою, — я собственноручно подтолкнул супругу к этой пропасти, к роковому губительному шагу и теперь она. опутанная грехом прелюбодеяния, оставляет всё ради него одного. А разве я лучше неё, разве не я впутал её в свои дела? Ах, глупец я, глупец, жалкий глупец и грешник. Это моя вина, только моя".
Объявили посадку на поезд и Елизавета Андреевна заторопилась к вагону. Уже у вагона Михаил Григорьевич протянул ей руку — нежностью и болью были полны его глаза, проговорил:
— Я желаю вам счастья в новой жизни и да простите меня за всё.
— Спасибо вам… Михаил Григорьевич, — её голос дрогнул и комок рыданий вновь подступил к горлу. "Остаться здесь, примириться со всеми и жить как прежде, — мелькнуло у неё в голове, но тут же другая мысль отодвинула первую, — нет, прежней жизни уже не бывать, а там — на другом краю тебя любят и ждут". Она сделала шаг вперёд, оставив родных позади. Уже разместившись в купе, Елизавета Андреевна глянула в окно — Мария Николаевна и Михаил Григорьевич стояли на перроне, со слезами на глазах махали ей рукой, она тоже помахала им на прощание, чувствуя, что что-то в душе оборвалось и растаяло, а мысли роем завертелись-закружились в голове.
