Вишевский действительно отправился в город — только не по делам служебным: сейчас ему было не до того. Он направлялся в церковный отдел, регулируемый Синодом по мирским делам. Путь был неблизким и Михаил Григорьевич, имеющий в запасе немало времени, раздумывал над нависшей над их семьёй бедой. В его памяти вплоть до мельчайших подробностей всплывали обрывки фраз, затяжные беседы и горькое признание Елизаветы Андреевны; "Он — моя единственная любовь", — говорила она, с бесстрашием признаваясь в прелюбодеянии, и от этой единственной фразы темнело в глазах Вишевского, голова шла кругом, вспоминая сий момент, он стремительно начинал ненавидеть её, но в следующий миг вновь ревновал ревностью несчастного возлюбленного. "Он дал мне почувствовать себя женщиной…" — отрывком пронёсся в голове её злорадный голос; от этого Михаил Григорьевич до боли сжал кулаки, чувствуя, как комок рыданий от понесённой обиды сдавливает горло, но он из последних сил сдерживал себя, дабы не дать волю горьким эмоциям.
У ворот церковной юридической канцелярии Вишевский столкнулся с Флоровым Семёном Ивановичем, некогда занимавшего должность обер-прокурора, а ныне служившего в коллегии нотариусов при министерстве. Это был высокий, чуть полноватый господин важного вида, одетый в высокую шляпу и зимнее пальто, отороченное соболиным мехом; всегда и со всеми он держался несколько надменно, но при встречи с Вишевским радостно улыбнулся, спросил:
— Какими судьбами, Михаил Григорьевич? Сколько лет, сколько зим!
— Приветствую вас, Семён Иванович. Вот, по делу неотложному иду, проконсультироваться, — ответил Вишевский, нервно теребя трость.
— А зачем сюда же? Могли бы сразу ко мне: по старой памяти помогу, чем могу.
— Ежели не найду ответа здесь, обращусь к вам.
— Ну-с, как желаете, я всегда рад вас видеть у себя.
Они попрощались. Какое-то время Михаил Григорьевич наблюдал, как Флоров усаживается в экипаж, а когда тот отъехал, вошёл в здание с низким сводчатым потолком. Два часа он просидел у дверей нотариуса, наконец его вызвали в кабинет. Стараясь держаться как можно спокойнее, ровнее, Михаил Григорьевич поведал о причинах своего приезда и просил разобраться с его проблемой. Нотариус, человек светский, в безупречном костюме по последней моде, какое-то время что-то записывал себе в журнал, делал пометки, наконец, отложив в сторону бумаги, долго-изучающе глядел на Вишевского, проговорил:
— Понимаете ли-с, сударь, что вопрос развода не решается вот так просто, как хотелось бы.
— Это-то я понимаю, оттого и прошу вашей помощи.
— В нашем обществе светские государственные вопросы не вмешиваются в дела семейные, это вопрос церкви и Синода. Как я понял из ваших слов, ваша супруга полюбила другого и попросила отпустить её, а вы, в свою очередь, готовы дать ей развод?
— Именно так.
— Допустим, вы оба согласны на расторжение брака; но имеются несколько пунктов, по которым церковь допускает развод, а именно: первое — добрачная неспособность к исполнению супружеского долга, препятствующая рождению детей — сие к вам никак не относится, ибо у вас есть дети; второе — без вести пропавший один из супругов; и, наконец, третье — прелюбодеяние одного из супругов.
Вишевский хотел было что-то сказать, но нотариус опередил его, пояснил:
— Загвоздка в том, что грех прелюбодеяния не так просто доказать, и даже если ваша супруга чистосердечно признается в сим проступке, это не явится доказательством, а, следовательно, не будет оснований для развода.
— Как так?
— Дело в том, Михаил Григорьевич, что помимо вас и супруги должно присутствие как минимум нескольких свидетелей, что подтвердят ваши слова, но так как свидетели остались в Италии и допросить их не является возможным, то Синод, скорее всего, отклонит ваше прошение.
— Но что нам делать в сложившейся ситуации? Она ненавидит меня и желает покинуть мой дом.
— Отпустите её, Михаил Григорьевич — мой вам совет. А по прошествию пяти лет вы вновь обретёте свободу от брачных уз.
— Пять лет?
— Увы, сударь, но таковы законы. И всё же это мизерный срок по сравнению с целой жизнью.
Из отдела Михаил Григорьевич вернулся с противоречивыми чувствами. Почивать в их спальню он больше не поднимался, выбрав для себя комнату на втором этаже, некогда принадлежавшей его отцу, когда тот был отроком. Это была небольшая, но уютная, тёплая комната, у окна стояла кровать, а у стены стоял дубовый письменный стол, мягкое кресло расположилось в углу, где так хорошо было погрузиться с головой в чтение книги. Он велел слугам перенести все его вещи в собственную почивальню, не желая более никогда возвращаться в привычный их добрый мир.
XXIX ГЛАВА
