— О, Андрей, какой же вы очаровательный идеалист, — проворковала она. — Даже если бы мы и предложили вам нечто подобное, вы же прекрасно знаете, как работает законодательство в нашей стране. Статья за промышленный шпионаж практически нерабочая. Доказать что-то почти невозможно. Это абсолютно безопасная игра.
Ее голос снова стал серьезным. Холодным, как сталь.
— Но мы, конечно же, не предлагаем вам криминал, а предлагаем вам лишь взаимовыгодное партнерство. И я настоятельно рекомендую вам серьезно обдумать наше предложение. Во избежание… недоразумений. Или более серьезных последствий для вашей очень интересной, в последнее время жизни.
Щелчок. Она повесила трубку.
Я еще несколько секунд стоял в тихом коридоре, прижимая телефон к уху. Сюрреализм происходящего был запредельным. Прямая вербовка. Завуалированные угрозы. Все это по телефону, с открытого номера⁈
Я усмехнулся и покачал головой. Это был бред. Полный, абсолютный бред. Ни одна серьезная корпорация, ни один здравомыслящий человек не стал бы затевать такую рискованную игру, еще и так топорно. Это было похоже на плохой шпионский фильм. Скорее всего, это была просто попытка психологического давления, грубая, но рассчитанная на то, чтобы посеять панику.
Я выбросил этот бред из головы. У меня были дела поважнее. Реальные дела, в реальном мире. Мне нужно было ехать к родителям. И готовиться к созвону, который был для меня куда важнее всех этих корпоративных интриг.
Дом родителей встретил меня вечно витающими здесь запахами яблочного пирога и старых книг.
Этот аромат был моим личным «свитком возвращения», мгновенно стирающим из памяти напряжение корпоративных войн и цифровых заговоров. Здесь, в этом тихом, немного старомодном мирке, все было просто и понятно. Здесь я был ни Маркусом-Аналитиком, ни Андреем-Архитектором. Я был просто сыном.
Я прошел на кухню, где мама уже хлопотала у плиты, и достал телефон.
Ответ пришел через пару минут.
— Ну что, герой, спасающий свинок, будешь чай? — мама обернулась, и на ее лице была привычная смесь любви, беспокойства и легкой иронии.
— Буду, — улыбнулся я, садясь за старый, покрытый клеенкой кухонный стол, маму очень забавляло то, что я на работе занимался Веселой Фермой. — И не просто чай. А с твоим пирогом.
Мы пили чай и говорили.
О пустяках. О соседях, о погоде, о том, что цены на даче снова подняли. Я рассказывал ей о своей работе в «ПиксельХабе», тщательно фильтруя информацию, превращая унылую рутину в забавные офисные анекдоты и рассказы о виртуальных животных. Наконец, я плавно перешел и Этерии.
— Знаешь, мам, я тут недавно снова начал играть в одну игру. В «Этерию». Помнишь, я рассказывал, это та, над которой я когда-то работал в «НейроВертексе».
Мама с сомнением покачала головой, ставя передо мной тарелку с пирогом.
— Андрюша, тебе же уже не двадцать лет. Все в игрушки играешь. Может, стоит уже найти себе какое-то… более взрослое занятие?
Я рассмеялся. Это был вечный, классический спор.
— Мам, это просто часть жизни. Как для тебя книги, для папы его чертежи, для кого-то сериалы или вязание. Каждый находит свою отдушину. А для меня это… это не просто игрушка. Это сложная, интересная система. Это как шахматы, только с драконами. К тому же, это часть моей работы, можно сказать, повышение квалификации.
— Главное, чтобы было интересно, — раздался тихий, но весомый голос из гостиной. — А что это — без разницы. Если мозг работает, он не ржавеет.
Отец сидел в своем неизменном кресле, глядя на нас поверх очередного инженерного дневника. Он кивнул, соглашаясь со своими же словами. Для него, человека, который всю жизнь говорил на языке систем и механизмов, моя логика была абсолютно понятна.
В этот момент завибрировал мой телефон. Кира.
— Они на месте, — сказал я, включая связь на специально захваченном ноутбуке. — Мам, пап, посмотрите. Я хочу вас кое с кем познакомить. Вернее, напомнить.
На экране появилось лицо Киры. Она была в простой домашней футболке, и это делало ее немного моложе чем на фотов мессенджере. А рядом с ней, заглядывая в камеру через ее плечо, появилось другое лицо. Пожилой мужчина, худой, с седыми волосами и теми же умными, живыми глазами, что и у его дочери. Я с трудом узнал его по фотографии. Валентин Лазарев.
Тишина, повисшая в нашей маленькой кухне, была густой и звенящей. Мои родители смотрели на экран, и я видел, как на их лицах удивление сменяется узнаванием, а затем — волной теплых, почти забытых воспоминаний. Почти двадцать лет…
— Валя?.. — первым нарушил молчание отец, и его голос, обычно тихий, дрогнул. — Не может быть…
— Игорь? Аня? — мужчина на экране подался ближе, всматриваясь в наши лица. — Господи… это правда вы?
