Я снова посмотрел на экран, на эту неприступную, чуждую дверь. Теперь она не казалась мне враждебной. Она казалась знакомой. Я больше не был просто игроком. Я был наследником. И я только что получил ключ от дома, который построил мой отец.
Мы стояли перед стеной.
Не метафорической, а самой что ни на есть настоящей. Монолитная, высеченная из странного черного камня, она полностью перекрывала древний тоннель. Ее поверхность, покрытая сложнейшей резьбой из рун и шестерней, казалось, смеялась над нами.
Безмолвное поражение давило тяжелее, чем сырой воздух подземелья. Каждый из нас уже попробовал свой метод, свой ключ к решению проблем, и каждый провалился. Двуручный топор Неуязвимого, оружие, способное проламывать стены и крушить кости, оставил на гладкой поверхности лишь едва заметную царапину, а сам покрылся сеточкой трещин. Свитки Михаила, хранящие мудрость веков, молчали; руны на двери не принадлежали ни одному известному языку, ни одной магической традиции. И даже гений Киры, ее тончайшие инструменты и глубокое понимание механики уперлись в невозможную, нечеловеческую геометрию.
— Это анти-логика, — пробормотала она уже в пятый раз, убирая в кобуру очередной щуп. — Каждый элемент здесь противоречит соседнему. Оно не должно работать. Оно не может существовать.
Она была права. Но оно существовало. И работало. Просто не по нашим правилам.
Я смотрел на эту головоломку, и в голове моей звучали слова отца, тихие и отчетливые, как будто он стоял рядом: «Главное — найти правильный ключ. А ключ — это почти всегда понимание замысла создателя».
Замысел. Вот чего нам не хватало. Мы пытались взломать систему, не поняв ее философии. Мы видели перед собой замок. А нужно было увидеть идею.
— Мы делаем все не так, — тихо сказал я, и мое слово эхом отразилось от стен тоннеля. Все трое посмотрели на меня. В их взглядах читалась смесь усталости и слабой надежды.
— Есть предложения получше, чем биться головой о стену? — беззлобно проворчал Михаил, поправляя свою лютню за спиной.
— Есть, — кивнул я. — Мы перестаем биться. Мы начинаем слушать. Это не замок, который нужно вскрыть. Это… музыкальный инструмент, который нужно настроить.
Кира скептически приподняла бровь.
— Маркус, я уважаю твой аналитический подход, но это уже звучит как бредни. Механизмы не «настраивают». Их используют, чинят или ломают.
— А этот — настраивают, — я подошел к двери и положил ладонь на холодный, вибрирующий камень. Я чувствовал ее. Не магию, нет. Сложную, внутреннюю жизнь. — Мы пытались воздействовать на нее напрямую. Силой, отмычками, заклинаниями. А ее логика — нелинейная. Помните замок из дневника моего отца? Каждое неверное действие меняет всю систему. Он наказывает не за конкретную ошибку, а за сам факт ее совершения. Он реагирует не на поворот ключа, а на давление.
Я обернулся к команде.
— Мы не будем ее взламывать. Мы войдем с ней в резонанс. Мы заставим ее поверить, что мы — часть ее механизма. Что мы — ее ключ.
Михаил подался вперед, его глаза загорелись тем самым восторгом, который я видел в библиотеке.
— Открыть замок песней? Маркус, это же… это сюжет для баллады!
— Почти, — улыбнулся я. — Кира, мне нужен не взлом, а точечное давление. Видишь тот диск с шестью лепестками?
Я указал на сложный узел механизмов слева от центра.
— Да, я пыталась его повернуть. Он намертво заклинен сервоприводом вон от того блока, — она говорила на своем, инженерном, и я ее прекрасно понимал.
— Не поворачивай. Просто вставь свой самый тонкий зонд в зазор между третьим и четвертым лепестком и создай постоянное, минимальное давление. Не пытайся сдвинуть, просто обозначь вектор силы. Поняла?
Она нахмурилась, прокручивая в голове мои слова, потом ее глаза расширились от понимания.
— Ты хочешь обмануть датчик давления… Имитировать, что механизм уже находится в движении. Черт, а это… изящно.
Она тут же принялась за дело, ее движения стали не силовыми, а хирургически точными.
— Олег, — я повернулся к Неуязвимому. — Твой топор не нужен. Нужно твое присутствие. Встань на ту напольную плиту с символом расколотого щита. Просто встань и не двигайся. Ты должен изменить баланс веса всей системы.
Неуязвимый не задавал вопросов. Он просто кивнул, его тяжелые сапоги гулко стукнули по камню. Он встал на плиту, превратившись в несокрушимую статую. Идеальный исполнитель.
— Михаил. Твой выход самый важный.
Я указал на центральный рунический круг.
— Это не слова. Это ноты. Видишь вон ту руну, похожую на волну?
— Руна Потока, — тут же определил он. — Древний дварфийский диалект. Означает…
— Неважно, что она означает, — прервал я его. — Важно, как она звучит. Я хочу, чтобы ты не прочел ее, а пропел. Чистая, одиночная нота. Так долго, как сможешь. Ты должен создать вибрацию, которая войдет в резонанс с камнем.
Лицо барда озарилось. Он понял. Он был не просто ходячей энциклопедией, он был артистом. Он чувствовал гармонию. Он снял с плеча свою [Лютню из сребролиста], но я остановил его.
— Нет. Только голос. Инструмент даст лишние обертоны. Нужна чистая частота.
Он кивнул, набирая в грудь воздуха.
