К этому костюму шла белая рубашка в очень тонкую серую полоску и гладкий галстук цвета графита. Он ехидно подумал, что, видно, не жена их выбирала; не мог заподозрить и юрисконсульта городского правления в наличии чрезмерного вкуса в одежде, особенно когда видел на снимках, как она их носит. Женщина приятная, но кто-нибудь должен был ей посоветовать не носить сужающиеся книзу брюки при такой фигуре.
– Он был хорошим мужем, любящим отцом, настоящим гражданином, – бесстрастно декламировал молодой ксендз. При этих словах он едва не прыснул смехом. Пришлось откашляться, чтобы скрыть оплошность. Несколько голов повернулось в его сторону, в том числе Шацкого. Тот посмотрел ему в глаза и выдержал ответный взгляд.
Лицо у прокурора было молодое, хотя его красоту нельзя назвать юношеской – скорее тонкая мужская. Мягкость черт лица нарушали слегка сдвинутые брови и неприятно холодные серые глаза. Это не было лицо человека, который часто улыбается. В июле ему исполнялось тридцать шесть лет, но многие дали бы меньше, если бы не густые и абсолютно седые волосы. Они контрастировали с черными бровями, придавая их обладателю суровый, слегка тревожащий вид. Он был идеально монохромным. Только черное, серое и белое, никакой другой цвет не нарушал композицию. Прокурор, не моргая, медленно отвел взгляд, и он подумал, что этот чиновник не любит компромиссы.
Работники похоронного бюро, напоминавшие опасных рецидивистов, несмотря на костюмы и белые перчатки, энергично подняли гроб и вынесли из предпохоронного зала. Мало кому нравилось это место: безликое, холодное, с характерными чертами некрасивости современной архитектуры. Но ему импонировало, что здесь не чувствовалось смрада религии. Только гражданская смерть, без невыполнимых обещаний. Ему это подходило. Когда-то он думал, как и другие, на старости лет обратиться к вере. Но ошибся насчет себя: он мог бы поверить во что угодно, жизнь его постоянно озадачивала, а в Бога – никогда.
Участники похорон – не более сорока человек – повернулись в сторону прохода посередине помещения, ожидая выхода семьи. За гробом двинулись Ядвига Теляк с сыном, серьезные, но не производящие впечатления сломленных несчастьем. Потом родственники, которых он не знал. Видимо, дальние. Хенрик Теляк был единственным ребенком. Еще несколько друзей и среди них – работники «Польграфэкса» и Игорь, деликатно кивнувший головой при виде его.
Шествие замыкали люди, которые были ему особенно интересны. Свидетели смерти Телята – и не только, поскольку он был уверен: среди них есть убийца. Врач Цезарий Рудский шел рядом с Барбарой Ярчик, за ними – Ханна Квятковская и Эузебиуш Каим. По другую сторону прохода за четверкой внимательно наблюдал Теодор Шацкий. Когда они прошли, прокурор присоединился к шествию. Он встал рядом с ним, и они плечом к плечу вышли из похоронного зала. Он улыбнулся: кто бы мог подумать, что мы все встретимся у гроба Хенрита Телята! Судьба, однако, любит шутки. Любопытно, сумеет ли прокурор узнать об участниках похорон то, что известно ему? Он считал, что нет. Надеялся, что нет.
Потерянное время. Чего он ждал от похорон? Что один из них придет в красной рубашке с надписью «ЭТО Я!»? Шацкий понимал – это не очень вежливо, но, выйдя из часовни, он быстро попрощался с вдовой, бросил холодный взгляд на четверку подозреваемых и побежал на паркинг. Идя по бетонной дорожке, он чувствовал настырный взгляд пожилого мужчины, не спускавшего с него глаз всю церемонию. Наверное, какой-нибудь родственник, подумал Шацкий, размышляя, кем тот мог оказаться.
Он сел в машину, вставил ключ зажигания, но не повернул его. Снова возникло чувство, будто что-то упущено. На долю секунды там, в часовне, ему показалось, что он заметил нечто важное. Почувствовал какое-то неопределенное, мягкое щекотание в затылке. В какой момент это произошло? Под конец, сразу после выноса тела. Он стоял, поглощенный наблюдающим за ним мужчиной… который производил такое впечатление, будто борется с желанием улыбнуться. Ему явно около семидесяти, однако Шацкий хотел бы так же выглядеть в его возрасте – похожим на брата Роберта Редфорда – и позволить себе носить такие же костюмы. Он искоса глядел на мужчину, люди поднимались со скамеек и медленно шли посредине – скажем так, нефа. И вот тогда он что-то увидел. Нечто важное.
Шацкий закрыл глаза и положил голову на руль, пытаясь представить себе этот момент. Холодный зал, безразличная ему серьезная музыка, люди, бредущие нога за ногу. Рудский рядом с Ярчик, за ними Квятковская и Каим. И это странное чувство, наподобие deja vu, внезапная разрядка в нейронах. Отчего?
Ничего. Ни малейшего понятия.
