Голова болталась на сломанной шее, гребень, сережки и клюв исчезали и появлялись вновь, когда он двигал ею внутри нее, заталкивая курицу почти до самой грудины. Он держал ее в обеих руках, а когда поднял глаза на Густаво, тот улыбался.
- Это хорошо, что она не сопротивляется - сказала Елена. - Она это переживет. Скоро, сестренка. Скоро.
Вскоре белому надоела эта игра, он встал, подошел к тому месту, где стоял на коленях Густаво, опустился перед ней на колени, расстегнул брюки и накрыл ее своим телом.
Час - очень долгий срок, когда вы напуганы и в глубине души знаете, что что-то очень плохое приближается к вам, как отдаленный стук копыт. Что-то, что, вероятно, навсегда изменит вашу жизнь, если вам вообще удастся это пережить. Распорядиться этим часом можно по-разному, в зависимости от ваших возможностей.
Взгляд Елены не отрывался от происходящего за окном, напряжение в ее теле было заметно только по побелевшим костяшкам пальцев, сжимавших "Bинчестер". Матушка молча лежал на кровати, как мертвец в гробу, сложив руки на животе и закрыв глаза. Харт стоял, прислонившись к стене за дверью, держа винтовку в одной руке, направленной в пол, и беззвучно перекатывая кости по костяшкам пальцев другой.
Я сидел лицом к окну, закрыв глаза, и пытался подавить желание выпить, пытался расслабиться, пытался думать о давно прошедших лучших днях, о театре и опере, о бейсбольных матчах и сидении в тавернах с парнями из Гарварда, о моей первой любви, Джейн Гири, которая бросила меня ради выпускника Йельского университета, черт бы его побрал, о голубом небе, о ловящем рыбу со стороны Кембриджа Чарльзе. Но мне на ум приходили образы мексиканской кампании, скрюченные изломанные тела и отрубленные конечности, мокрые и покрытые гнойниками от гангрены головы, оторванные пушечными выстрелами и валявшиеся в пяти футах от тел, которым они принадлежали, крики новых раненых и последние вздохи умирающих.
Час - это довольно долгое время для ожидания.
И прошло почти столько же времени, прежде чем я услышал, как она сказала:
- Они идут.
Матушка, конечно же, не спал. А если и спал, то покинул кровать так же быстро, как орел покидает гнездо, увидев внизу добычу. При звуке ее голоса он вскочил с кровати и встал в дверях напротив Харта, и я в очередной раз ощутил легкость и грацию этого человека, несмотря на его огромные размеры. Харт повернулся к Елене.
- Где находится задняя дверь?
- Прямо по коридору направо.
- Ты все еще видишь там свою сестру?
Она кивнула.
- Вижу их всех. Они идут вместе.
- Сколько с ней человек?
- Только двое.
- Хорошо. Когда все начнется, выйди через заднюю дверь, забери ее и подведи к лошадям. Эти парни захотят попасть внутрь. Мы дадим им повод не делать этого какое-то время. Потом мы последуем за тобой. Нам нужна твоя помощь, Белл.
- Ты уверен?
- Уверен.
- Ты когда-нибудь стрелял в человека, Белл? Сейчас ты это сделаешь. Я полагаю, что там будут в основном покупатели, и большинство из них безоружны. Не позволяй им остановить тебя, слышишь?
Я поколебался, потом кивнул.
- Черт, посмотри на это с другой стороны, - сказал Матушка. - Представь, что у Сьюзи клещ и он пьет ее кровь. Берешь его между большим и указательным пальцами. Затем сжимаешь. Может, это и некрасиво, но именно так и надо поступать. Главное - лошадь, а не чертов клещ.
- Наша цель - зачистить комнату, Белл. Все просто. Когда все закончится, здесь кроме нас никто не должен остаться в живых. И еще: надо прикрывать друг друга. Давай сделаем это.
Я не знал войны по-настоящему.
Я видел только ее последствия. Но пока мы поднимались по лестнице, Харт и Матушка впереди, а мы с Еленой сзади, я чувствовал то, что, по-моему, должен чувствовать любой солдат, который хотя еще и не участвовал в бою, но осведомлен о его последствиях. Страх, да, конечно, страх. Четкий звонкий сигнал от разума к телу, от которого учащается сердцебиение, немеют ноги, пересыхает в горле так, что почти невозможно глотать. Конечно, страх. Но также и непреодолимый ужас, огромное
Я давно понял, что война - это безумие.
Я не знал, как именно это безумие проявляется в душе отдельного человека. На мгновение мне показалось невероятным, что я вообще здесь нахожусь.
Чувство оторванности от реальности усиливалось с каждым шагом. Я лишь смутно различал смех и разговоры, доносившиеся из комнаты, к которой мы приближались, и чувствовал запах сигарного дыма. Наконец мы достигли площадки и широко распахнутых двустворчатых дверей, Харт и Матушка вошли внутрь и подняли винтовки, нацелив их на изумленные лица. Я стоял рядом с Матушкой, а Елена справа. И тут это чувство исчезло, как голубь, испугавшийся пламени, когда мы открыли огонь.