Питер, которому минул двадцать один год, служил в Охране и уже давно перешел из помощников в основной состав. Он был высок – хотя высоким себя не считал, – с узким лицом, удивленно приподнятыми бровями, крепкими зубами и кожей цвета гречишного меда. Зеленые с золотыми крапинками глаза ему достались от матери, а темные жесткие волосы считались фамильной чертой Джексонов. Подобно всем Охранникам, волосы он собирал в плотный пучок и перетягивал кольцом эластичной кожи. Морщинки в уголках глаз появились из-за привычки щуриться на яркий свет, а седая прядь на левом виске – из-за многочисленных испытаний. В тот день он надел вытертые штаны, залатанные сзади и на коленях, и свитер из мягкой шерсти, стянутый ремнем на тонкой талии. Штаны он купил в Лавке три сезона назад, за одну восьмую Доли. Вообще-то Уолт Фишер – этот любит содрать втридорога! – просил четверть, но Питер сбил цену. Штаны оказались длинноваты и собирались на сандалиях из брезента и старых шин. Летом Питер всегда носил сандалии или ходил босиком, а сапоги берег на зиму. На краю парапета лежал арбалет, на поясе в кожаном чехле скрывался нож.
Питер Джексон стоял на посту с оружием наготове. Так же, как дед, отец и старший брат, он охранял Колонию. Он собирался исполнить Долг милосердия.
Догорал шестьдесят третий день лета. Ночи стояли короткие, небо сияло безоблачной голубизной, в воздухе пахло сосной и можжевельником. Солнце было в двух ладонях над горизонтом, в Инкубаторе прозвенел Первый вечерний колокол, значит, ночной Охране следовало подняться на Стену, а пастухам пригнать стада с Верхнего поля. Питер стоял на одной из пятнадцати платформ, соединенных тянущимися поверх Стены мостками. Эту платформу называли Первой огневой и, как правило, оставляли для Су Рамирес, Первого капитана охраны, но сегодня, как и последние шесть вечеров, она принадлежала Питеру. Платформа, площадью пятьдесят квадратных футов, огораживалась стальной проволочной сетью. Слева от Питера на добрых тридцать ярдов над воротами возвышалась одна из двенадцати прожекторных установок – гигантские «соты» из натриевых ламп, которые пока не горели, так как солнце еще не село; справа – кран с блоком и веревками, на нем Питер спустится со Стены, если вернется брат.
За спиной, в облаке шума, суеты и запахов, лежала сама Колония – дома, поля, конюшни, теплицы. В ней Питер жил с самого рождения. Даже сейчас, глядя на возвращающееся домой стадо, он мог вспомнить каждый ярд территории у себя за спиной и мысленно составить объемную карту с подробными комментариями. Вот Длинная тропа: она ведет от ворот к Инкубатору мимо Оружейного склада, где звенит металл и дымит кузнечный горн; вот поля, где растут бобы и кукуруза; вот сельхозрабочие, пашут, рыхлят, мотыжат, согнувшись в три погибели; вот сад, вот теплицы с запотевшими окнами; вот Инкубатор: ни заложенные кирпичами окна, ни барьеры безопасности не заглушают голоса и смех Маленьких, которые играют во внутреннем дворе; вот Солнечный центр – полукруглая площадь, выложенная нагреваемыми солнцем камнями, где проводятся ярмарки и открытые заседания Семейного совета; вот загоны, амбары, пастбища, вольеры, наполненные звуками и запахами домашних животных; вот три теплицы – внутри ничего не рассмотреть сквозь клубы жаркого тумана; вот Лавка, где среди продуктов, одежды, инструментов и канистр с горючим царит Уолт Фишер; вот маслодельня, ткацкая мастерская, водопроводная станция, пасека с ее неугомонными обитателями; вот старый трейлерный парк, где давно никто не живет, а за ним, за последними домами Северного сектора и постом Аварийной бригады, в узком, практически недосягаемом для солнца пространстве между северной и восточной стеной, стоит аккумуляторная батарея: три блока гудящего металла, опутанные сетью проводов, до сих пор покоятся на полуприцепе со спущенными колесами, который привез их на гору в Старое время.
Стадо поднялось на склон, беспорядочной блеющей лавиной затекло на холм. За ним мчались шесть всадников. Подняв целое облако пыли, стадо ринулось в сторону платформы Питера – к бреши в огневой линии. Как и в последние шесть вечеров, всадники, коротко кивая Питеру, один за другим проезжали под мостками. Никто не говорил ему ни слова: всем известно, что разговаривать со стоящим на Вахте милосердия – дурная примета.
