– Так моя мама называла любимые безделушки. «Держи душевные лекарства под рукой», – частенько наставляла она. – Тетушка показала на комод. – Откуда взялись эти, уже не вспомню. Фотография, конечно же, другое дело. Ее я с собой на поезде привезла.
Фотография находилась в самом центре: ею Тетушка дорожила больше всех остальных «лекарств». Питер осторожно взял снимок и чуть наклонил к окну, чтобы поймать луч прожектора. Потускневшая исцарапанная рамка явно предназначалась для формата побольше. «Наверное, сначала никакой рамки не было», – подумал Питер, разглядывая пару на лестнице у кирпичного дома: мужчина обнимал за плечи стоящую рядом женщину. Очевидно, снимок делали зимой: оба были в толстых куртках, а тротуар перед домом запорошило снегом. Время и солнце давно превратили все цвета в блекло-коричневый, но Питер понял: мужчина и женщина темнокожие, как Тетушка. У обоих типично джексоновские волосы, причем у женщины почти такие же короткие, как у мужчины. Женщина улыбалась прямо в объектив, а мужчина смотрел на нее и, похоже, хохотал. «Будто кусочек смеха на фотографию поймали», – подумал Питер. Снимок дышал верой, надеждой, любовью, а еще тайной, которая чувствовалась в счастливой улыбке женщины и трогательном внимании мужчины. Питер вгляделся пристальнее: поза женщины и округлость ее живота объясняли, в чем дело. Фотограф запечатлел не двоих, а троих: женщина ждала ребенка.
– Монро и Анита, – представила Тетушка. – А это наш дом. Филадельфия, Уэст-Лавир, номер две тысячи сто двадцать один.
– А это ты? – спросил Питер, показав на живот женщины.
– Конечно, кто же еще?
Питер вернул фотографию на место. Жаль, что у него нет такой же – на память о родителях! Тео – другое дело, его лицо и голос Питер еще не забыл. Стоило вспомнить брата, как перед глазами вставал последний вечер на энергостанции. Усталый встревоженный Тео сел на краешек койки и осмотрел его лодыжку: «На вид получше. Опухоль спала, – сказал он и лукаво улыбнулся: – Верхом ехать сможешь?» Питер знал, что пройдет время, совсем немного, и воспоминания сотрутся, как краски на Тетушкиной фотографии. Сперва исчезнет голос Тео, затем померкнет образ, и в итоге останется одно имя.
– Так, она где-то здесь… – Тетушка, кряхтя, опустилась на колени и вытащила из-под кровати коробку. – Питер, помоги встать!
Питер взял ее за локоть и осторожно поднял на ноги, а затем наклонился за коробкой. Хм, обычная коробка из-под обуви с плотно закрывающейся крышкой…
– Ну, открывай! – велела Тетушка, сев на край кровати. Ее босые ноги едва касались пола, совсем как у Маленькой в Инкубаторе.
Питер послушался. То, что в коробке бумаги, он уже знал, но там оказались не просто бумаги, а карты, целая стопка карт.
Осторожно, даже опасливо, Питер взял лежавшую сверху. Сухая, как осенний лист, затертая чуть ли не до дыр, а сгибы хрупкие – одно неосторожное движение, и рассыплется. По верхнему краю шли слова: «Автомобильная ассоциация Америки, Южная Калифорния и Лос-Анджелес».
– Это папины карты, он их в экспедиции брал.
Питер бережно доставал одну карту за другой и перекладывал на комод. «Национальный парк Сан-Бернардино», «Лас-Вегас и пригороды», «Южная Невада», «Лонг-Бич», «Бухта Сан-Педро и порт Лос-Анджелес», «Пустыни Калифорнии», «Национальный заповедник Мохаве»… Последней, на самом дне коробки, лежала «Карта Центральной карантинной зоны», изданная по заказу Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям.
– Не понимаю, – покачал головой Питер. – Откуда они у тебя?
– Твоя мать принесла незадолго до смерти. – Тетушка по-прежнему сидела на кровати и, положив руки на колени, следила за Питером. – Она знала тебя как облупленного, пожалуй, лучше, чем ты сам себя знаешь. Сказала мне: «Отдашь, когда он будет готов».
«Она не представляет, что невольно задела больное место!» – подумал Питер, а вслух сказал:
– Ты, наверное, ошиблась. Мама имела в виду Тео. Коробка для него.
– Нет, Питер… – Тетушка покачала головой и улыбнулась очаровательной беззубой улыбкой. В свете прожекторов облачко седых волос сияло, словно нимб. – Коробка для тебя, Пруденс велела отдать ее тебе.
Много позднее Питер удивлялся собственным ощущениям. В тот вечер среди Тетушкиных «душевных лекарств» он чувствовал, что время открывается ему, словно книга, вспоминал последние часы матери, ее руки, хриплое дыхание и умоляющие слова: «Позаботься о своем брате, Тео! Он не такой сильный, как ты!» До сих пор казалось, она выразилась четко и ясно, но теперь Питер увидел ту сцену под другим углом, и мамины слова приобрели совершенно иной смысл и значение: «Позаботься о своем брате Тео!»
Размышления прервал громкий стук в дверь.
– Тетушка, ты кого-то ждешь?
– В такой час? – нахмурилась старуха.
Питер быстро засунул карты в коробку, задвинул ее под кровать и лишь у двери, увидев за сетчатым экраном Майкла, удивился: зачем такая конспирация? Майкл юркнул в прихожую и взглянул на старуху, которая стояла, неодобрительно скрестив руки на груди.
– Привет, Тетушка! – прохрипел он, запыхавшись от быстрого бега.
