И вот вскоре... она боялась поверить, ждала день, другой. Даже мужу не сказала, опасаясь вспугнуть надежду на счастье. Врач же только назначил день, когда надо прийти, и уж тогда он скажет точно. Она решила не говорить Игорю. Когда убедится, что точно-точно, тогда и скажет... В этот день он улетел в другой город, обещая вернуться вечерним рейсом. В консультации, услышав "Да", она бросилась, было домой, но у раздевалки вспомнила, что Игоря нет. Позвонить? Но как по телефону... она не могла представить. Бродила по улицам, чувствуя не радость, а напротив - сумбур и тревогу. В Храме Катя долго стояла у "своей" Иконы. Благодарила, уже не стесняясь, вставала на колени, целовала Ее. И не ушла сразу, посидела на лавке у стены, потом подошла к Алтарю, долго стояла у Распятья, пошла вдоль икон, останавливаясь, пытаясь разобрать церковно-славянскую вязь, подняла глаза, и словно дрожью окатило тело, мгновенно после этого, вытянув его как струну, - у Богородицы по щеке текла струйка крови, и в тот же миг тревога, гнездившаяся под сердцем, сжала его безжалостно и сильно, - миг, отпустило, но чуть продлись этот миг, Катя упала бы бездыханной. Она обернулась на "свою" Богородицу, успокоилась, поняла, - это так нарисовано, икона такая. Тревога, настигнув, уже не отпускала, не спасали и святые стены.
А потом он звонил ей из далекого аэропорта:
- Сейчас вылетаю, через час - дома! Ты не заболела? Голос у тебя что-то...
- Нет. Я... У нас...
- Что у нас? Ничего не слышу.
- Я люблю тебя. Приезжай быстрей.
- Лечу! В буквальном смысле! Целую.
- Быстрее, быстрее, я очень хочу тебя видеть...
Разговаривая с ним, она вроде бы успокоилась, но, повесив трубку, ощутила зыбкий неуют. Встряхнулась: что же я? Через час он будет дома, я скажу... Она представила, как все произойдет, и эти мысли словно убаюкали ее. Но телефон, как будильник, вырвал ее из пелены сна.
- Долетел, сейчас еду. Как ты?
- Все нормально. Ты только быстрее приезжай. Быстрее. Я тебе... Я...
- Катюша? Да что с тобой? Потерпи, родная, я сейчас! Я еду.
- Скорее, только скорее...
Его расстреляли в упор из двух автоматов в тот момент, когда он садился в машину. Одна из предназначавшихся ему пуль рикошетом угодила в руку стоявшего неподалеку нищего. Впрочем, с забинтованной рукой он потом собирал милостыню даже успешнее, чем прежде...
Серебряный полтинник
"Венчается раба Божия Татьяна рабу Божьему Анатолию" - голос священника был так просторен, что мог заполнить все мироздание, но, омыв строгие росписи на арочных сводах храма, он скатывался обратно, так возвращается, отступившая вспять волна, неся в себе уже новую силу океана. В этой неизбывной размеренности вечного прибоя, сейчас, казалось, рождается новая жизнь и трепещущие огоньки свечей, подобны звездам, затаившим свет дыхания в преддверии чуда.
Анатолий вспоминал свою первую встречу с Татьяной. Не обстоятельства неожиданного знакомства, а именно первую, неслучайную, встречу. Это было полгода назад. Весной.
В то время он особенно остро ощущал бесцельность и ненужность своей жизни. Его существование представлялось ему абсолютно пустым, слабо освещенным коридором. Две, веющих холодом стены, пол потолок, и он идет и идет, вот уже скоро тридцать лет... Куда? Зачем? И сколько еще осталось этой тоскливой размеренности шагов?
А может хватит? Да, - он принужден идти. Да, - он не может вырваться из этих стен. Но он волен прекратить движение. Остановиться в любой момент. От этих мыслей не было страшно - безразлично: что так, что этак, все равно. Но где-то в глубине теплилось, такое же непреодолимое, как опостылевший коридор: "не волен". Он раздражался: " Бог! Грех! А это истязание не грех? За что? Я не украл, не убил. Смотрел на чужую жену? Смотрел! Но только - смотрел. И Ты же не дал мне моей... А теперь говоришь: "Не волен!"? Ответь мне. Ты слышишь?" Не слышит... Анатолий старался быть справедливым. В доме нет даже иконы. К кому же он взывает? В потолок? Надо идти к Нему. Анатолий не был верующим. Но по рассказам матери знал, что еще в раннем детстве бабушка, не спрашивая родителей, окрестила его в сельском приходе. И теперь он не чувствовал себя свободным. Он должен или получить последний ответ, или... И тогда уже...
Церковь была окутана темной до густоты синевой весеннего воздуха. Внутри осторожно мерцали лампадки, ярко таяли свечи. Он стоял у иконы, глаза - в глаза: " Я больше так не могу. Научи, - как. Или я ухожу. Я волен пред Тобой. Ты ничего не дал мне".
Он понимал, что сразу ничего услышать невозможно. Нужно время.
"Господи и Владыко живота моего дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми". - Священник и все, стоящие в церкви опустились на колени.
Анатолий знал, что во время молитвы верующие встают на колени, молятся стоя на коленях. Но то, что и священник преклоняет колени перед алтарем, оказалось для него неожиданным. Было в этом, что-то захватывающее дух. И ему стало жгуче стыдно, что он остался стоять. Вспыхнуло желание стать частью этого поклонения, раствориться в нем.
