Мвене Бооте подходил ко мне, волоча ноги, каким-то скользящим, полутанцующим шагом, который подвигал его вперед не намного больше, чем на ярд за минуту; и каждые две-три минуты он останавливался, в то время как игрок на маримбе и карлик превозносили его величие.
Люди здесь, видимо, очень привязаны друг к другу и определенно более плодовиты, нежели любое другое племя, какое я видел в Африке.
Танцы в Маньеме составляют прерогативу вождей. Когда вождь ощущает склонность к — представлению искусства Терпсихоры, он выбирает в толпе хорошенькую женщину, и оба проделывают множество извивающихся движений и любопытных жестов, стоя друг против друга. Приносят деревенские барабаны, сильно бьют в них, а барабанщики тем временем выкрикивают: «Гамелло! Гамелло!» Если женщина не замужем, то сам факт приглашения ее вождем на танец равнозначен предложению жениться на ней, и вследствие этого часто возникают многие осложнения.
В этом селении Муиньи Хасани почел себя нездоровым и задержал нас на два дня. Бедный старый Муиньи Бухари был очень болен, и ему сказали, что, ежели он не согласится расстаться с частью своих нежно оберегаемых каури и бус, дабы заплатить людям, чтобы те его несли, его оставят в этом селении. Я пытался лечить старика, но лечение мое оказалось не очень успешным.
Покинув ставку Мвене Бугги, мы шли мимо деревень и обработанных полей, а затем — через разрыв в низкой гряде холмов, на которых росли огромные деревья вроде тех, что мы видели на северных склонах гор Бамбарре.
Здесь у меня были неприятности из-за охоты на голубей. Я спокойно шел в середине каравана и посчитал за благо воспользоваться случаем подстрелить что-нибудь на ужин. Тут же поднялся страшный гам, и все бросились ко мне — из головы и из хвоста каравана, — расспрашивая, по какой причине раздался ружейный выстрел, и говоря, что в Маньеме никогда нельзя разряжать ружье, если только караван не подвергается нападению. Незнание мной этого — правила нагнало на них страх.
После этого мы стали лагерем в селении, принадлежащем еще одному Мвене Бооте, хозяину перевоза через Луаму, и пробыли там два дня, торгуясь из-за платы, а также потому, что Муиньи Хасани был слишком ленив, чтобы продолжать движение.
Луама — крупный и важный приток Луалабы. Она берет начало в горах Угома, недалеко от Танганьики и неподалеку от истоков Лугумбы и Лубумбы. Последняя, проделав значительный крюк, соединяется с Луамой примерно в 30 милях выше места, где мы переправлялись. У реки очень петляющее русло с множеством притоков и заводей, в которых женщины вылавливают большое количество рыбы. В это время — в середине сухого сезона — река была вполне судоходной для крупных паровых катеров.
На каждом мелком ручье или заводи построены плетневые плотины, имеющие конические отверстия, что-то вроде входа в проволочную крысоловку. Когда вода начинает спадать, рыба стремится пройти через эти плотины к постоянным водотокам. Тут-то женщины и отправляются ловить рыбу следующим образом.
Сняв свои травяные передники и заменив их листьями, они берут огромные корзины — некоторые семи футов длины, двух футов шести дюймов глубины и двух футов ширины в середине, — сделанные из плотной циновки из расщепленного тростника. Корзины эти они устанавливают под отверстиями в плотинах, которые затем открываются, в то время как несколько женщин-рыболовов входят в поток и гонят перепуганную рыбу к плотине. Рыба, не видя иного шанса спастись, кроме как через эти отверстия, прыгает через них в готовые для ее приема корзины. Рыбачки, видимо, находят это очень веселым занятием и невероятно радуются, крича, визжа и хохоча все время.
