Как-то вечером Йоле объявила, что было бы неплохо подсчитать, сколько с каждого причитается. Все собрались у Зораиды и тут с удивлением обнаружили, что сам Арнальдо — единственный из жильцов, который ничего ни разу не платил и не подписывал (не считая разве только Анжилена, который всегда в нужный момент исчезал из дома).
— Да! Но ведь я же подписывал векселя! — защищался парикмахер.
— А ведь правда, — подхватила Йетта. — Так оно и есть. А нам-то невдомек.
— Но ведь и мебель у него, — возразила Йоле.
— Мебель уже не моя. Теперь она ваша. Если хотите, можете даже забрать ее, — сказал Арнальдо.
— Ну и бестия! Ну и артист! — Нунция даже присвистнула. — Ведь ты же прекрасно знаешь, для кого все делалось. Для твоей бедняжки. Чтобы не пришел агент и, боже сохрани, не забрал мебель. А теперь ты предлагаешь, чтобы мы ее взяли? Да если бы мы даже способны были на такое, то как это сделать? Кому стул, кому комод, а кому полшкафа, так, что ли? Молчи уж, лицемер!
Арнальдо ничего не ответил.
— А все-таки, что же, у тебя, как всегда, ни гроша? — спросила Нунция уже совсем другим тоном.
Парикмахер красноречивым жестом вывернул карманы. Все вздохнули, а Саверио свистнул.
— Да, чище некуда! — проговорил он.
Однако решимость жильцов защищать мебель не только не поколебалась, но, наоборот, стала еще тверже. Несколько раз казалось, что Марии становится лучше, но потом неизменно наступало ухудшение. Уже несколько дней она жила на кислороде.
Как-то вечером Йетта, которая в это время дежурила около больной, распахнула окно и крикнула:
— Помогите!
Тотчас же сбежался весь дом.
Этой ночью во всех окнах горел свет, а в углу двора долго выла собака.
Марию убрали и одели. Теперь она была среди друзей, и когда пришел врач, чтобы засвидетельствовать смерть, узнали даже ее фамилию, которую, однако, сейчас же забыли.
Она умерла на сияющей лаком кровати, среди сверкающей зеркалами прекрасной мебели, а на пороге стоял нотариус с очередным векселем.
Однако, узнав, что произошло, он тихо удалился, не сказав ни слова. Но, переждав несколько дней, он опротестовал вексель.
В тот момент никто не думал о мебели. Жильцов одолевала более срочная и печальная забота — похороны Блондинки.
Обратиться к Темистокле? Кое-кто попробовал, но Темистокле повторил то же самое: он может пойти на жертву и еще немного подождать возвращения долга, но давать новую ссуду — нет.
Тогда вмешалась Маргерита.
Она захотела подробно узнать историю этой мебели, а потом предложила:
— Я оплачу похороны. Правда, похороны очень скромные, потому что дорогие мне не по карману.
— А мы подпишем… — живо вмешалась Йетта, но под взглядом Маргериты сейчас же прикусила язык.
— Молчи ты, балда! — прикрикнула трактирщица. — Я говорю: я оплачу похороны, но при одном условии. Ни гроша, слышите, ни одного гроша вы не отдадите Темистокле.
Кое-кто уже открыл было рот, чтобы возразить, но Маргерита энергичным жестом остановила их.
— Я делаю это потому, — продолжала она, — что этой женщине, приехавшей издалека умирать на нашей улице, все вы чем-нибудь да помогли, а я еще ничем. И я сделаю, как сказала, но при условии, что вы не отдадите деньги Темистокле.
— Но это же невозможно! — запротестовал учитель.
— Он их потребует, — сказала Нунция.
— Ох, и шум он поднимет! — воскликнула Йоле.
— Нет, он будет тише воды, ниже травы, — уверенно возразила Маргерита. — Только дайте мне с ним поговорить.
— Но это же нечестно! — воскликнул пенсионер. — Нет, нет, если вы все отказываетесь, то заплачу я, я один!
Тут Нунция отозвала его в сторону.
— Послушайте, маэстро, если вы все будете платить да платить, то не хватит и на похороны третьего класса, так и знайте. Жизнь дорожает… Позавчера я зашла к мраморщику, не с тем, конечно, чтобы несчастье накликать, а просто так, из любопытства, и спросила, сколько будет стоить плита. Вы не поверите! Подумайте хорошенько.
— Так меня… просто в землю! — со слезами на глазах пробормотал учитель.
— Нет, нет, что вы!.. Но давайте послушаемся Маргариту.
— Вы ему ничего не платите, — говорила трактирщица, — а для этой бумаги, которую вы подписали, я готова подарить ему рамку. Пусть повесит ее под стекло и любуется. Что голодный может украсть, это я еще понимаю, но наживаться на чужом несчастье — это, по-моему, уже подлость.
Все молчали, и каждый думал, что если Маргерита так уверена, то можно быть спокойным.
— Тогда, значит, получается, что и Темистокле заплачено, — сказала в заключение Йетта.
Маргерита сдержала обещание.
Похороны Блондинки были, правда, скромными, но приличными, гроб бедненький, но обтянутый белым шелком, и небольшой веночек из живых цветов. «От друзей» — было написано на тоненькой голубой ленте, и в этих двух словах заключалась большая правда.
Гроб опустили в землю на кладбище бедняков, но над могилой поставили мраморный крест, и ребята Йоле посадили на свежем холмике куст шиповника.
Учитель попытался сказать надгробное слово, но расплакался. И Нунция должна была до самого дома поддерживать его под руку.
Возвращались в молчании и, не сговариваясь, сразу поднялись в квартиру Арнальдо.
