– Да ладно, браток! Сейчас пойдём, найдём девиц покраше да повеселее, и про все свои важные дела разом забудешь! Давай допивай и…
Но я его уже не слышал, всецело погружённый в чужой разговор. Слева от нас за соседним столом сидело трое видных мужчин немолодого уже возраста. Рядом с ними на лавках лежали дорогие плащи, щедро украшенные вышивкой и золотыми чеканными пластинами, на поясах висели изящные кинжалы в усыпанных драгоценными каменьями ножнах. Знатные вавилоняне, судя по всему, при царском дворе служат… Мужчины изрядно выпили и громко говорили на арамейском, но, похоже, никого кроме меня их разговор не интересовал.
– Да слышишь, говорю тебе, не покупай ты дом рядом с этой башней! В один день все мины золотые свои потеряешь. Она только с виду как твердь, не покачнёшь, а разгневается могучий Эа…[36]
– О, друг, да о чём ты говоришь? Жёлтому Евфрату никогда не вырваться из своих каменных берегов, никогда не добраться до Этеменанки. Так что великий Эа тут бессилен.
– Я знаю, о чём говорю! Послушай меня. Мой дед начинал возводить эту башню ещё при Набопаласаре, а я достраивал её уже при нынешнем владыке. Там, глубоко внизу, под башней, где проходит граница между царствами живых и мёртвых, течёт река. В реке этой омывается великая подземная госпожа Эрешкигаль.[37] Супруг её Нергалу[38] ревнует её к владыке вод Эа. И однажды Эа испытает приступ любовной страсти, и подводная река вздуется, выплеснет своё семя из берегов и смоет башню Мардука!
– Так эта башня построена на подземной воде?! Но почему жрецы скрывают это ото всех?
– Да чтобы не вызвать царского гнева и людских сомнений. А из их храмовых подвалов нарыты вниз колоды глубиной всего в два гара[39], из которых они черпают воду. Поэтому-то и говорю тебе, друг, не покупай дом рядом с Эсагилой, если не хочешь в один день принять ванну в воде, где купается сама Эрешкигаль!
И мужчины громко загоготали.
А я сидел, оглушённый услышанным мною, омываемый со всех сторон многоголосым, многоязычным пьяным гулом…
Я встряхнул головой, но гул голосов не исчез, наоборот набрал силу, расслоился на отдельные частоты, заняв весь диапазон моего слухового восприятия. Я провёл рукой по лбу, чтобы отогнать наваждение, и почувствовал, как меня кто-то сдержанно, но сильно трясёт за плечо. С трудом разлепив глаза, я увидел склонившегося надо мной немца.
– Извините, господин переводчик, я взял на себя смелость разбудить вас. Вы не могли бы помочь мне с одним вопросом? – древние немецкие слова сливались в моём мозгу в тяжеловесный готический гимн.
Гул голосов продолжал нарастать, мало того, к нему примешалось звонкое щебетанье птиц в утреннем лесу. До меня даже начали доходить некоторые обрывки смыслов. Я приподнялся и сел. Сознание никак не могло выбраться из мутного болота сна, и мелодичные трели, достигая невиданных высот, превращались в острейшие стеклянные иглы, безжалостно вонзавшиеся в незащищённую мозговую плоть. Я повернул голову в сторону, откуда исходил звук, и увидел обосновавшуюся всего через пару кресел от меня целую группу австралийцев, которые, судя по всему, прибыли ночью, пока я безмятежно дрых, забыв про всякую бдительность. Ох, Алекс, нельзя так расслабляться, никак нельзя, а то так и с… разумной жизнью распрощаться недолго.
Шестеро мужчин и женщин оживлённо щебетали, издавая непревзойденные по своей изящности трели, россыпи и пересвисты. Мужские голоса не уступали женским, выводя сложнейшие гирлянды легато и стаккато, уходя в тончайшие фальцеты, будто играя на невидимых флейтах. Недаром переводчиками с австралийского во всём мире становились в основном женщины. Лично я понимал всё, но в ответ мог высвистеть разве что фальшивое «да» и «нет». Австралийцы увлечённо выясняли между собой отношения, раздражённая симпатичная девица выливала на других рулады не вполне литературных ругательств, те отвечали ей замысловатой россыпью хроматических полутонов.
